О ДУХЕ ЗАКОНОВ
ПРЕДИСЛОВИЕ

Если бы среди бесконечного разнообразия предметов,  о которых говорится в этой книге, и оказалось что-ни­будь такое, что против моего ожидания может кого-либо обидеть, то не найдется в ней по крайней мере ничего, сказанного со злым умыслом. Мой ум не имеет от природы склонности к порицанию. Платон27 благодарил небо за то, что родился во времена Сократа28, я же благословляю небо за то, что оно судило мне родиться при правительстве, под властью которого я живу, и повелело мне повиноваться тем, к которым внушило любовь.

Я прошу одной милости, хотя и. боюсь, что мне в ней откажут: не судить по минутному чтению о двадцатилетнем труде;

одобрять или осуждать всю мою книгу целиком, а не отдель­ные ее фразы. Когда хотят узнать цели и намерения автора, то где же всего ближе искать их как не в целях и намерениях его произведения.

Я начал с изучения людей и нашел, что все бесконечное разнообразие их законов и нравов не вызвано единственно произволом их фантазии.

Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что история каждого на­рода вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом или зависит от другого, более общего закона.

Обратившись к древности, я постарался усвоить дух ее, чтобы случаи, существенно различные, не принимать за сход­ные и не просмотреть различий между теми, которые кажутся сходными.

Принципы свои я вывел не из своих предрассудков, а из самой природы вещей.

 

Немало истин окажутся здесь очевидными лишь после того, как обнаружится цепь, связующая их с другими исти­нами. Чем больше будут размышлять над подробностями, тем более будут убеждаться в верности общих начал. Самые эти подробности приведены мною не все, ибо кто может сказать все и не показаться при этом смертельно скучным?

Здесь не найдут тех крайностей, которые как будто состав­ляют характерную особенность современных сочинений. При известной широте взгляда все крайности исчезают; проявляются же они обыкновенно лишь вследствие того, что ум писателя, сосредоточившись всецело на одной стороне предмета, остав­ляет без внимания все прочие.

Я пишу не с целью порицать установления какой бы то ни было страны. Каждый народ найдет в моей книге объяснение существующих у него порядков, и она, естественно, приведет к заключению, что предлагать в них какие-нибудь изменения этих порядков имеют право только те лица, которые получили от рождения счастливый дар проникать одним взглядом гения всю организацию государства.

Нельзя относиться безразлично к делу просвещения народа. Предрассудки, присущие органам управления, были первона­чально предрассудками народа. Во времена невежества люди не ведают сомнений, даже когда творят величайшее зло, а з эпоху просвещения они трепещут даже при совершении вели­чайшего блага. Они чувствуют старое зло, видят средства к его исправлению, но вместе с тем видят и новое зло, происте­кающее от этого исправления. Они сохраняют дурное из боязни худшего и довольствуются существующим благом, если сомневаются в возможности лучшего; они рассматривают ча­сти только для того, чтобы познать целое, и исследуют все причины, чтобы уразуметь все последствия,

Если бы я мог сделать так, чтобы люди получили новье основания полюбить свои обязанности, своего государя, свое отечество и свои законы, чтобы они почувствовали себя более счастливыми во всякой стране, при всяком правительстве и на всяком занимаемом ими посту, -  я счел бы себя счастливей­шим из смертных.

Если бы я мог сделать так, чтобы у тех, которые повеле­вают, увеличился запас сведений относительно того, что они должны предписывать, а те, которые повинуются, нашли новое удовольствие в повиновении, -  я счел бы себя счастливейшим из смертных.

Я счел бы себя счастливейшим из смертных, если бы мог излечить людей от свойственных им предрассудков. Предрас­судками я называю не то, что мешает нам познавать те или иные вещи, а то, что мешает нам познать самих себя.
О духе законов

Стремясь просветить людей, мы всего более можем прила­гать к делу ту общую добродетель, в которой заключается любовь к человечеству. Человек  -  это существо столь гибкое и в общественном быту своем столь восприимчивое к мнениям и впечатлениям других людей  -  одинаково способен и понять свою собственную природу, когда ему показывают ее, и утра­тить даже всякое представление о ней, когда ее скрывают от него.

Я много раз начинал и оставлял этот труд, тысячу раз бро­сал я на ветер уже исписанные мною листы и каждый день чувствовал, что мои руки опускаются от бессилия. Исследуя свой предмет без всякого предварительного плана, я не знал ни правил, ни исключений и если находил истину, то для того только, чтобы тут же утратить ее; но когда я открыл мои об­щие начала, то все, чего я искал, предстало предо мною, и на протяжении двадцати лет я видел, как труд мой возник, рос, развивался и завершился.

если этому труду суждено иметь успех, я буду в значительной степени обязан этим величию моего предмета. Не ду­маю, однако, чтобы тут не было никакой заслуги и с моей стороны. Когда я прочел все, что было написано прежде меня столь многими великими людьми во Франции, в Англии и Гер­мании, я был поражен восхищением, но не пал духом. «И я тоже художник!», - воскликнул я вместе с Корреджио.
ЗАЯВЛЕНИЕ АВТОРА

Для понимания первых четырех книг этого труда следует заметить, что 1) под словом республиканская добродетель я разумею любовь к отечеству, т. е. любовь к равенству. Это не христианская или нравственная, а политическая доброде­тель; она представляет ту главную пружину, которая приво­дит в движение республиканское правительство подобно тому, как честь является движущей пружиной монархии. На этом основании я и назвал любовь к отечеству и к равенству поли­тической добродетелью: новые идеи, к которым я пришел, обя­зывали меня приискать для них и новые названия или упо­треблять старые слова в новом смысле. Лица, не понявшие этого, приписали мне много таких нелепых мнений, которые показались бы возмутительными во всех странах мира, так как во всех странах мира дорожат нравственностью. 2) Сле­дует обратить внимание на то, что между утверждением, что известное свойство, душевное расположение или добродетель не являются главными двигателями такого-то правительства, и утверждением, что они в этом правительстве совсем отсутствуют, есть большое различие. Если я скажу, что такое-то колесо или шестерня не относятся к орудиям, приводящим в движение механизм часов, то можно ли из этого заключить, что их совсем не имеется в этих часах? Столько же оснований для заключения, что христианские и нравственные доброде­тели и даже сама политическая добродетель отсутствуют в монархии. Одним словом: честь существует и в республике, хотя движущее начало республики - политическая доброде­тель, а политическая добродетель существует и в монархии, несмотря на то, что движущее начало монархии  -  честь.

Говоря в V главе третьей книги моего сочинения о добро­детельном человеке, я имел в виду не человека, обладающего христианскими или нравственными добродетелями, а человека, стремящегося к политическому благу, т. е. обладающего тою политическою добродетелью, о которой была речь. Это чело­век, который любит законы своей страны и любовью к ним руководствуется в своей деятельности. Все это я уточнил в настоящем издании путем еще более четкого определения своих идей; в большинстве случаев, где было употреблено мною слово добродетель, я заменил его выражением полити­ческая добродетель.

КНИГА ПЕРВАЯ О законах вообще
ГЛАВА I О законах в их отношениях к различным существам

Законы в самом широком значении этого слова суть необходимые отношения, вытекающие из природы вещей; в этом смысле все, что существует, имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира материального, и у су­ществ сверхчеловеческого разума, и у животных, и у человека.

Те, которые говорят, что все видимые нами в мире язления произведены слепою судьбою, утверждают великую нелепость, так как что может быть нелепее слепой судьбы, создавшей разумные существа?

Итак, есть первоначальный разум; законы же - это отно­шения, существующие между ним и различными существами, и взаимные отношения этих различных существ.

Бог относится к миру как создатель и охранитель; он тво­рит по тем же законам, по которым охраняет; он действует по этим законам, потому что знает их; он знает их, потому что создал их, и он создал их, потому что они соответствуют его мудрости и могуществу.

Непрерывное существование мира, образованного движе­нием материи и лишенного разума, приводит к заключению, что все его движения совершаются по неизменным законам, и какой бы иной мир мы себе ни вообразили вместо существую­щего, он все равно должен был бы или подчиняться неизмен­ным правилам, или разрушиться.

Таким образом, дело творения, кажущееся актом произ­вола, предполагает ряд правил, столь же неизбежных, как рок атеистов. Было бы нелепо думать, что творец мог бы управ­лять миром и помимо этих правил, так как без них не было бы и самого мира.

Эти правила  -  неизменно установленные отношения. Так, все движения и взаимодействия двух движущихся тел воспри­нимаются, возрастают, замедляются и прекращаются согласно отношениям между массами и скоростями этих тел; в каждом различии есть единообразие, и в каждом изменении  -  посто­янство.

Единичные разумные существа могут сами для себя созда­вать законы, но у них есть также и такие законы, которые не ими созданы. Прежде чем стать действительными, разум­ные существа были возможны, следовательно, возможны были отношения между ними, возможны поэтому и законы. Зако­нам, созданным людьми, должна была предшествовать воз­можность справедливых отношений. Говорить, что вне того, что предписано или запрещено положительным законом, нет ничего ни справедливого, ни несправедливого, значит утверж­дать, что до того, как был начерчен круг, его радиусы не были равны между собою.

Итак, надо признать, что отношения справедливости пред­шествуют установившему их положительному закону. Так, например, если существует общество людей, то справедливо, чтобы люди подчинялись законам этого общества; если разум­ные существа облагодетельствованы другим существом, они должны питать к нему благодарность; если разумное существо сотворено другим разумным существом, то оно должно оста­ваться в той же зависимости, в какой оно находилось с пер­вого момента своего существования; если разумное существо причинило зло другому разумному существу, то оно заслужи­вает, чтобы ему воздали таким же злом, и т. д.

Но мир разумных существ далеко еще не управляется с таким совершенством, как мир физический, так как, хотя у него и есть законы, по своей природе неизменные, он не сле­дует им с тем постоянством, с которым физический мир сле­дует своим законам. Причина этого в том, что отдельные разумные существа по своей природе ограниченны и потому способны заблуждаться и что, с другой стороны, им свой­ственно по самой их природе действовать по собственным по­буждениям. Поэтому они не соблюдают неизменно своих пер­воначальных законов, и даже тем законам, которые они со­здают сами для себя, они подчиняются не всегда.

Неизвестно, находятся ли животные под управлением общих или каких-нибудь особенных законов движения. Как бы то ни было, они не связаны с богом более близкими отно­шениями, чем остальной материальный мир; способность же чувствовать служит им лишь для их отношений друг к другу, к другим существам и к самим себе.

В свойственном им влечении к наслаждению каждое из них находит средство для охраны своего отдельного бытия, и это же влечение служит им для сохранения рода. Они имеют естественные законы, потому что соединены способностью чувствовать и не имеют законов положительных, потому что не соединены способностью познавать. Но они не следуют неизменно и своим естественным законам; растения, у которых мы не замечаем ни чувства, ни сознания, лучше их следуют последним.

Животные лишены тех высоких преимуществ, которыми мы обладаем, но зато у них есть такие, которых нет у нас. У них нет наших надежд, но нет и наших страхов; они, подобно нам, умирают, но не сознают этого; большая часть их даже охра­няет себя лучше, чем мы себя, и не так злоупотребляет своими страстями, как мы.

Как существо физическое, человек, подобно всем другим телам, управляется неизменными законами; как существо, ода­ренное умом, он беспрестанно нарушает законы, установлен­ные богом, и изменяет те, которые сам установил. Он должен руководить собою, и, однако, он существо ограниченное; как всякое смертное разумное существо, он становится жертвою неведения и заблуждения и нередко утрачивает и те слабые познания, которые ему уже удалось приобрести, а как суще­ство чувствующее, он находится во власти тысячи страстей. Такое существо способно ежеминутно забывать своего созда­теля  -  и бог напоминает ему о себе в заветах религии; такое существо способно ежеминутно забывать самого себя  -  и философы направляют его законами морали; созданный для жизни в обществе, он способен забывать своих ближних  -  и законодатели призывают его к исполнению своих обязанно­стей посредством политических и гражданских законов.
ГЛАВА II О законах природы

Всем этим законам предшествуют законы природы, назван­ные так потому, что они вытекают единственно из устройства нашего существа. Чтобы основательно познакомиться с ними, надо рассмотреть человека во время, предшествовавшее обра­зованию общества. Законы, по которым он жил в том состоя­нии, и будут законами природы.

Тот закон, который, запечатлев в нас идею творца, влечет нас к нему, в ряду естественных законов занимает первое ме­сто по своей важности, но не по порядку законов во времени. Человек в природном состоянии обладает не столько позна­ниями, сколько способностью познания. Ясно, что первые идеи его не будут носить умозрительного характера: прежде чем размышлять о начале своего бытия, он думает о его охране­нии. Такой человек вначале чувствует лишь свою слабость. Он будет крайне боязлив; если бы для подтверждения этого по­требовались примеры, то они уже найдены в лесах, обитаемых дикарями: все заставляет их трепетать, все обращает в бег­ство.

В таком состоянии каждый чувствует себя низшим по от­ношению к другим людям и лишь с трудом доходит до чув­ства равенства с ними. Стремление нападать друг на друга чуждо таким людям; следовательно, мир является первым естественным законом человека.

Гоббс29 неправ, когда приписывает первобытным людям желание властвовать друг над другом. Идея власти и господ­ства настолько сложна и зависит от такого множества других идей, что она не может быть первой во времени идеей чело­века.

Если война не есть естественное состояние людей, то по­чему же, спрашивает Гоббс, люди всегда ходят вооруженными и запирают на ключ свои жилища? Однако не следует припи­сывать людям, жившим до образования общества, такие стремления, которые могут возникнуть у них только после образования общества, вместе с которым у них появляются поводы для нападения и защиты.

С чувством своей слабости человек соединяет ощущение своих нужд. Поэтому второй естественный закон человека  -  стремление добывать себе пищу.

Я сказал, что страх побуждает людей бежать друг от друга; но как только они увидят, что страх их является взаим­ным, у них появится желание подойти друг к другу. Кроме того, их влечет к сближению и чувство удовольствия, испыты­ваемое каждым животным при встрече с животным той же породы, причем то очарование, которое связано с различием двух полов, еще более увеличит это удовольствие. Таким обра­зом, просьба, обращенная одним человеком к другому, состав­ляет третий естественный закон человека.

Первоначально человек обладает способностью чувствовать; в дальнейшем он доходит до приобретения познаний. Таким образом, людей связывает вторая нить, которой нет у животных; отсюда возникает новый повод к сближению. Желание жить в обществе  -  четвертый естественный закон человека.
ГЛАВА III О положительных законах

Как только люди соединяются в обществе, они утрачивают сознание своей слабости, существовавшее между ними равен­ство исчезает и начинается война, Каждое отдельное общество начинает сознавать свою силу  -  отсюда состояние войны между народами. Отдельные лица в каждом обществе начи­нают ощущать свою силу и пытаются обратить в свою пользу главные выгоды этого общества  -  отсюда война между от­дельными лицами,

Появление этих двух видов войны побуждает установить законы между людьми. Как жители планеты, размеры кото­рой делают необходимым существование на ней многих раз­личных народов, люди имеют законы, определяющие отноше­ния между этими народами: это международное право. Как существа, живущие в обществе, существование которого нуж­дается в охране, они имеют законы, определяющие отношения между правителями и управляемыми: это право политическое. Есть у них еще законы, коими определяются отношения всех граждан между собою: это право гражданское.

Международное право, естественно, основывается на том принципе, согласно которому различные народы должны во время мира делать друг другу как можно более добра, а во время войны причинять насколько возможно менее зла, не на­рушая при этом своих истинных интересов.

Цель войны - победа; цель победы - завоевание; цель за­воевания - сохранение. Из этого и предшествующего принци­пов должны проистекать все законы, образующие международ­ное право.

Международное право имеется у всех народов, оно есть даже у ирокезов, поедающих своих пленников: они отправляют и принимают послов, у них существуют определенные правила ведения войны и поведения в период мира; плохо только, что это международное право основано не на истинных прин­ципах.

Кроме международного права, относящегося ко всем обще­ствам, есть еще политическое право для каждого из них в от­дельности. Общество не может существовать без правитель­ства. «Соединение всех отдельных сил, - как прекрасно гово­рит Гравина,  -  образует то, что называется политическим состоянием (государством)».

Эта соединенная сила может быть отдана в руки или одному лицу или нескольким лицам. Основываясь на том, что отеческая власть установлена самой природой, некоторые по­лагают, что правление одного - самое естественное из всех. Но пример отеческой власти ничего не доказывает, ибо если власть отца и представляет некоторое соответствие с правле­нием одного, то власть братьев по смерти отца или по смерти братьев власть двоюродных братьев соответствует правлению нескольких лиц. Политическая власть необходимо предпола­гает союз нескольких семейств.

Вернее будет сказать, что правительство наиболее сооб­разно с природой в том случае, если его особенные свойства больше всего соответствуют характеру народа, для которого оно установлено.

Силы отдельных людей не могут объединиться, пока не пришли к единству их воли; это последнее единство и есть то, что, опять-таки по прекрасному выражению Гравина, называется гражданским состоянием.

Закон, говоря вообще, есть человеческий разум, поскольку он управляет всеми народами земли; а политические и граж­данские законы каждого народа должны быть не более как частными случаями приложения этого разума.

Эти законы должны находиться в таком тесном соответ­ствии со свойствами народа, для которого они установлены, что только в чрезвычайно редких случаях законы одного на­рода могут оказаться пригодными и для другого народа.

Необходимо, чтобы законы соответствовали природе и принципам установленного или установляемого правитель­ства, имеют ли они целью устройство его,  -  что составляет задачу политических законов,  -  или только поддержание его существования,  -  что составляет задачу гражданских законов.

Они должны соответствовать физическим  свойствам страны, ее климату  -  холодному, жаркому или умеренному, -  качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов  -  земледельцев, охотников  или  пастухов,  -  степени свободы, допускаемой устройством государства, рели­гии населения, его склонностям, богатству, численности, тор­говле, нравам и обычаям; наконец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются. Их нужно рассмотреть со всех этих точек зрения.

Это именно я и предполагаю сделать в настоящей книге. В ней будут исследованы все эти отношения; совокупность их образует то, что называется Духом законов.

В этом исследовании я не отделяю политических законов от гражданских, так как, занимаясь исследованием не зако­нов, а Духа законов, который заключается в различных отно­шениях законов к различным предметам, я должен был сообразоваться не столько с естественным порядком законов, сколько с естественным порядком этих отношений и пред­метов.

Я начну с рассмотрения тех отношений, в которых законы состоят к природе и принципу каждого правительства, уделяя особое внимание изучению этого принципа, ввиду того что он оказывает решающее влияние на законы. И если мне удастся установить этот принцип, я покажу, что законы вытекают из него, как из своего источника. Затем я перейду к рассмотре­нию других, по-видимому, более частных отношений.
КНИГА ВТОРАЯ О законах, вытекающих непосредственно из природы правительства
ГЛАВА I О природе трех различных образов правления

Есть три образа правления: республиканский, монархиче­ский и деспотический. Чтобы обнаружить их природу, доста­точно и тех представлений, которые имеют о них даже наиме­нее осведомленные люди. Я предполагаю три определения или, вернее, три факта: «республиканское правление  -  это то, при котором верховная власть находится в руках или всего народа или части его; монархическое,  -  при котором управляет один человек, но посредством установленных неизменных за­конов; между тем как в деспотическом все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица».

Вот что я называю природой правления. Предстоит рас­смотреть, каковы законы, непосредственно вытекающие из этой природы и, стало быть, имеющие значение основных крае­угольных законов.
ГЛАВА II О республиканском правлении и законах, относящихся к демократии

Если в республике верховная власть принадлежит всему народу, то это демократия. Если верховная власть находится в руках части народа, то такое правление называется аристо­кратией.

В демократии народ в некоторых отношениях является государем, а в некоторых отношениях  -  подданным.

Государем он является только в силу голосований, коими он изъявляет свою волю. Воля государя есть сам государь. Поэтому законы, определяющие право голосования, являются основными для этого вида правления. В самом деле, для рес­публики столь же важно определить, как, кем, пред кем и о чем будут производиться голосования, как для монархии -  знать, кто государь и как он должен управлять.

Либаний говорит, что в Афинах иностранец, вмешавшийся в народное собрание, подлежал смертной казни; он был вино­вен в узурпации прав верховной власти.

Существенно важно определить число граждан, из коих состоит народное собрание, ибо без этого во многих случаях было бы неизвестно, высказался ли весь народ в целом или только часть его. В Лакедемоне требовалось 10 тысяч граж­дан. В Риме, рожденном в ничтожестве и возвысившемся до величия, в Риме, которому было суждено изведать все пре­вратности фортуны, в Риме, который то видел всех своих граждан вне своих стен, то заключал в своих стенах всю Ита­лию и часть земного шара, это число не было определено, и в этом заключалась одна из важных причин его падения 30.

Народ, обладающий верховной властью, должен делать сам все, что он в состояния хорошо выполнить, а то, чего он не может выполнить, он должен делать через посредство своих уполномоченных.

Но эти уполномоченные не будут таковыми, если они не назначены самим народом; поэтому основной принцип этого вида правления состоит в том, что народ сам избирает своих уполномоченных, т. е. должностных лиц государства.

Подобно монархам и даже в еще большей степени народ нуждается в руководстве со стороны совета или сената. Но чтобы иметь к ним доверие, он должен сам избирать членов этих учреждений или непосредственно, как в Афинах, или чрез посредство особого учреждения, созданного народом для того, чтобы их выбирать, как это делалось в некоторых случаях в Риме.

Народ в высшей степени удачно избирает тех, кому он должен поручить часть своей власти. Тут ему нужно руково­диться лишь обстоятельствами, которых он не может не знать, и самыми очевидными фактами. Он знает, например, что такой-то человек часто бывал на войне и воевал успешно  -  и вот. он уже способен избрать полководца. Он знает, что такой-то судья усердно исполняет свои обязанности, никогда не был уличен в подкупности и что люди вообще довольны им,  -  и он уже достаточно осведомлен для избрания претора. Он поражен роскошью и щедростью какого-нибудь гражда­нина, и это все, что ему нужно знать для выбора эдила. Все это факты, о которых он узнает на своих площадях гораздо лучше, чем монархи в своих дворцах. Но сумеет ли он сам выполнить какое-нибудь дело, изучить места, возможности, благоприятные моменты, воспользоваться этими знаниями? Нет, этого он не сумеет сделать.

Если бы кто-либо усомнился в естественной способности народа распознавать достоинства избираемых им лиц, то пусть он бросит взгляд на непрерывный ряд поразительно удачных выборов, которые были произведены афинянами и римлянами и которые, конечно, невозможно объяснять случайностью.

Известно, что, хотя в Риме народ и завоевал себе право поручать отправление государственных должностей плебеям, он так и не мог решиться выбирать их, и, хотя в Афинах по закону Аристида дозволялось избирать на эти должности лиц из всех классов, простой народ, по словам Ксенофонта31, никогда не претендовал на те должности, от которых зависело его благополучие и его слава.

Подобно тому, как большинство граждан вполне способно быть избирателями, но не имеет всех нужных качеств для того, чтобы быть избираемыми, народ способен контролиро­вать деятельность других лиц, но неспособен вести дела сам.

Необходимо, чтобы дела шли, и шли не слишком скорым и не слишком замедленным шагом; но народ всегда или не в меру деятелен или совсем безучастен. Иногда он все ниспро­вергает своими сотнями тысяч рук, но бывает и так, что на своих сотнях тысяч ног он ползет, как насекомое.

В демократическом государстве народ разделен на опреде­ленные классы. В различных способах производить это разде­ление особенно наглядно проявился гений великих законода­телей. Именно от правильности этого разделения и зависели всегда прочность и процветание демократии.

Сервий Туллий создавал свои классы, руководствуясь ари­стократическим принципом. Тит Ливии и Дионисий Галикарнасский рассказывают нам, как он сосредоточил право голосо­вания в руках первых граждан государства. Он разделил рим­ский народ на сто девяносто три центурии, образовавшие шесть классов. Поместив богатых в относительно меньшем количестве в первые центурии, а менее богатых в количестве сравнительно большем в следующие, он отбросил всю массу бедняков в одну последнюю центурию. И так как центурии имели только по одному голосу каждая, то выходило, что право голоса принадлежало не столько лицам, сколько влия­нию и богатству.

Солон32 разделил афинский народ на четыре класса. Руко­водствуясь демократическим духом, он образовал эти классы для того, чтобы обозначить не тех, которые должны избирать, а тех, которые могут быть избраны; предоставив каждому гражданину право избирать, он разрешил избирать судей из граждан всех четырех классов, между тем как на более высо­кие государственные должности могли быть избраны лица только первых трех классов, в которые входили зажиточные граждане.

Итак, разделение на классы населения, имеющего право голоса, составляет основной закон республики. Другим основ­ным ее законом является способ подачи голосов.

Назначение по жребию свойственно демократии; назначе­ние по выборам  -  аристократии.

Жребий представляет самый безобидный способ избрания:

он предоставляет каждому гражданину возможность послу­жить отечеству.

Но так как в этом именно состоит недостаток этого спо­соба, то великие законодатели затратили большие усилия для того, чтобы его исправить и упорядочить.

В Афинах Солон постановил, чтобы назначения на все военные должности производились по выбору, а сенаторы и судьи назначались по жребию.

Далее, он постановил, чтобы те гражданские должности, которые были связаны с большими расходами, замещались по выбору, а прочие  -  по жребию.

Но для исправления недостатков, связанных с назначением по жребию, он определил, что избирать следует только из чи­сла тех граждан, которые сами выставят свои кандидатуры, что достоинство избранного таким образом лица подлежит рассмотрению судей и что каждый гражданин может выдви­нуть против него обвинение в том, что он недостоин избрания. Таким образом, получалось нечто среднее между избранием и жребием. Наконец, по истечении установленного срока снова производилось обсуждение деятельности данного должност­ного лица. Все это должно было в значительной степени удер­живать неспособных людей от согласия баллотироваться по жребию.

Закон, определяющий самую форму подачи избирательных бюллетеней, также принадлежит к числу основных законов демократии. Здесь особую важность имеет вопрос, будет ли голосование открытым или тайным. Цицерон пишет, что за­коны, установившие в последние времена римской республики тайное голосование, были одною из главных причин ее паде­ния. Ввиду того что этот вопрос решается в различных рес­публиках неодинаково, вот что, полагаю я, следует сказать о нем.

Когда голоса подает народ, то голосование, несомненно, должно быть открытым, и в этом следует видеть один из ос­новных законов демократии. Нужно, чтобы руководители вра­зумляли простой народ и чтобы известные лица сдерживали его своим авторитетом. Поэтому, когда в римской республике было введено тайное голосование, все в ней стало разру­шаться; не было уже более возможности вразумить погибаю­щий народ. Когда же голоса подаются в аристократии знатью или в демократии сенатом и когда поэтому все дело сводится лишь к предупреждению происков честолюбия, то в этих слу­чаях находит применение самая строгая тайна голосования.

Происки честолюбия опасны в сенате и в знати, но они не опасны в народе, которому свойственно действовать по влечению страсти. В государствах, где народ не имеет ника­кого участия в управлении, он будет увлекаться каким-нибудь актером, так же как в других случаях увлекался бы госу­дарственными делами. Полное отсутствие честолюбивых стре­млений  -  большое несчастье для республики. Оно постигает ее, когда народ развращен подкупами; он становится тогда равнодушным, пристращается к деньгам, но уже больше не интересуется государственными делами, не думает ни о правительстве, ни о его намерениях и пребывает в тупом спо­койствии.

К основным законам демократии принадлежит и тот, в силу которого власть издавать законы должна принадлежать только народу. Однако есть тысячи случаев, когда бывают необходимы постановления сената; часто полезно даже испро­бовать закон, прежде чем установить его окончательно. Кон­ституции Рима и Афин отличались в этом отношении большой мудростью. Определения сената имели там силу закона в про­должение года и обращались в постоянный закон только по воле народа.
ГЛАВА III О законах, относящихся к природе аристократии

В аристократии83 верховная власть находится в руках группы лиц. Эти лица издают законы и заставляют исполнять их; остальной народ является по отношению к ним тем же, чем в монархии подданные по отношению к государю.

Выбор по жребию не должен иметь места; он проявил бы здесь только свои дурные стороны. В самом деле, в правлении, которое уже установило самые прискорбные различия между людьми, должностное лицо не станет менее ненавистным от­того, что оно выбрано по жребию: тут завидуют не служебной должности человека, а его знатности.

Если число знатных очень велико, то является необходи­мость в сенате для решения дел, которые знать не в состоянии решать сама, и для подготовки тех дел, которые подлежат ее решению. В этом случае можно сказать, что сенат представ­ляет собою аристократию, знать  -  демократию, а народ  -  ничто.

В аристократическом государстве отрадны случаи, когда народ каким-нибудь косвенным способом оказывается выведенным из такого состояния небытия. Так, вследствие того что генуэзский банк св. Георгия управляется в основном почет­ными лицами из народа, народ получает возможность оказывать некоторое влияние на правительство, от чего зависит все его благосостояние.

Сенаторы не должны иметь права замещать по собствен­ному выбору вакантные места в сенате: это повело бы к боль­шим злоупотреблениям. В Риме, который первоначально был аристократическим государством, сенат не имел права изби­рать своих членов, новые сенаторы назначались34 цензорами.  Чрезмерная власть, внезапно предоставленная в респуб­лике гражданину, образует монархию и даже больше чем монархию. В монархии законы охраняют государственное устройство или приспосабливаются к нему, так что тут прин­цип правления сдерживает государя; в республике же граж­данин, завладевший чрезвычайной властью, имеет гораздо больше возможностей злоупотреблять ею, так как тут он не встречает никакого противодействия со стороны законов, не предусмотревших этого обстоятельства.

Исключение из этого правила допустимо лишь в том слу­чае, когда самое устройство государства таково, что оно нуж­дается в должности, сопряженной с чрезвычайною властью. Таков был Рим со своими диктаторами; такова Венеция со своими государственными инквизиторами: это страшные вла­сти, насильственно возвращающие государство к утраченной свободе. Но чем объясняется столь существенное различие между обоими учреждениями в этих двух республиках? Тем. что в Риме диктатура защищала остатки его аристократии против народа, тогда как Венеция пользуется своими государ­ственными инквизиторами, чтобы поддерживать свою аристо­кратию против знати. Отсюда проистекают все различия: в Риме диктатура была кратковременной, потому что народом двигают не обдуманные намерения, а вспышки страсти; она должна была действовать гласно и торжественно, потому что имела в виду устрашить, народ, а не карать его; диктатор на­значался только для одного определенного дела и только в гра­ницах этого дела пользовался своей неограниченной властью, потому что назначение диктатора всегда вызывалось каким-нибудь непредвиденным случаем. Наоборот, в Венеции инкви­зиция должна быть учреждением постоянным: здесь намерения зарождаются, развиваются, откладываются на время и снова возрождаются, здесь честолюбивые стремления одного лица овладевают всем семейством, а от одного семейства пере­даются многим. Здесь необходимо тайное судилище, потому что преступления, которые оно карает, имеют глубокие корни и зарождаются в тишине и тайне. Власть этого судилища должна распространяться на все дела, потому что цель его  -  не только пресекать уже известное зло, но и предупреждать то зло, которое еще никому неизвестно. Наконец, инквизиция установлена, чтобы мстить даже за те преступления, о суще­ствовании которых она только подозревает, между тем как римская диктатура действовала более угрозами, чем карами, даже против тех преступлений, в которых виновные уже сознались.

Во всех установлениях подобного рода обширность власти должна иметь свой противовес в кратковременности ее суще­ствования. большинство законодателей назначает ей срок в один год. Большая продолжительность была бы опасна, а меньшая  -  не соответствовала бы существу дела. Кто со­гласился бы управлять на таких условиях даже домашними делами? В Рагузе глава республики сменяется каждый месяц, прочие должностные лица  -  каждую неделю, а комендант крепости  -  каждый день. Но это может иметь место лишь в небольшой республике, окруженной могущественными державами," которые легко могли бы подкупать мелких должност­ных лиц.

Лучшая аристократия та, где часть народа, не принимаю­щая никакого участия во власти, настолько бедна и малочис­ленна, что господствующая часть народа не может извлечь никакой выгоды из того, чтобы угнетать ее. Так, Антипатр своим постановлением, лишавшим в Афинах права голоса всех, у кого не было двух тысяч драхм, образовал лучшую из возможных аристократий, потому что этот ценз был так мал, что исключал лишь очень немногих и не затронул никого из граждан, пользовавшихся некоторым почетом в городе.

Итак, аристократические роды должны, насколько это воз­можно, сближаться с народом. Аристократия будет тем лучше, чем она более приближается к демократии и тем хуже, чем она более приближается к монархии.

Худшая из аристократий та, где часть народа, которая по­винуется, находится в гражданском рабстве у той, которая повелевает, какова, например, аристократия Польши, где кре­стьяне - рабы дворянства.
ГЛАВА IV, О законах в их отношении к природе монархического правленияз5

Власти посредствующие, подчиненные и зависимые обра­зуют природу монархического правления, т. е. такого, где пра­вит одно лицо посредством основных законов. Я сказал: по­средствующие, подчиненные и зависимые потому, что в монар­хии источником всякой политической и гражданской власти является сам государь. Эти основные законы необходимо пред­полагают существование посредствующих каналов, по которым движется власть, так как если в государстве нет ничего, кроме изменчивой и капризной воли одного, то в нем ничего не мо­жет быть устойчивого, а следовательно, не может быть и ни­какого основного закона.

Самая естественная из этих посредствующих и подчинен­ных властей есть власть дворянства. Она некоторым образом содержится в самой сущности монархии, основное правило ко­торой: «Нет монарха, нет и дворянства, нет дворянства, нет и монарха». В монархии, где нет дворянства, монарх становится деспотом.

Есть люди, которые в некоторых государствах Европы за­думали полностью отменить юрисдикцию сеньоров. Они не ви­дели, что добивались того, что было сделано английским пар­ламентом. Уничтожьте в монархии прерогативы сеньоров, духовенства, дворянства и городов, и вы скоро получите в результате государство либо народное, либо деспотическое.

Трибуналы одной великой европейской державы 36 на про­тяжении нескольких веков наносят удары исключительной юрисдикции господ и духовенства. Мы не хотим критиковать столь мудрых судей, но предлагаем подумать о том, до какой степени может измениться от этого государственное устройство.

Я не питаю чрезмерного пристрастия к привилегиям духо­венства, но мне хотелось бы, чтобы его юрисдикция была раз навсегда точно определена. Вопрос не в том, следовало ли ее устанавливать, а в том, установлена ли она, составляет ли она часть законов страны, связанную со всеми прочими ее учреж­дениями, не должно ли существовать соответствие в положе­нии двух властей, признаваемых независимыми, и не все ли равно для доброго подданного  -  защищать ли юстицию госу­даря или те пределы, на которые она всегда претендовала.

Насколько власть духовенства опасна в республике, на­столько она уместна в монархиях и в особенности в тех из них, которые склоняются к деспотизму. Что сталось бы с Ис­панией и Португалией после утраты их законов без этой вла­сти, которая одна только сдерживает могущество произвола? За неимением других преград хороша и эта, так как в виду ужасных зол, которые деспотизм причиняет природе человека, даже зло, которое ограничивает его, есть уже благо.

Подобно тому как море, готовое, кажется, затопить всю землю, останавливается, встретив на своем пути травы и кро­шечные камешки, рассыпанные по его берегам, так и монархи с их, невидимому, безграничной властью останавливаются перед малейшими препятствиями, смиряя свойственную им гордость перед обращенной к ним жалобой и мольбой.

Чтобы создать благоприятные условия для свободы, англи­чане уничтожили все посредствующие власти, входившие в со­став их монархии. И они совершенно правы, сохраняя эту сво­боду; утратив ее, они стали бы самым рабским народом на земле.

Г. Ло, не понимавший ни республиканского, ни монархи­ческого государственного устройства, был одним из величай­ших поборников деспотизма, каких когда-либо видела Европа. Кроме произведенных им изменений, столь резких, столь необычных и неслыханных, он хотел устранить все посред­ствующие классы и уничтожить политические сословия; своими химерическими выкупами он подрывал монархию и чуть ли не замышлял выкупить и самую конституцию.

Недостаточно, чтобы в монархии были посредствующие власти; она еще нуждается в учреждении, охраняющем за­коны.» Таким учреждением могут быть лишь политические кол­легии, которые обнародуют вновь изданные законы и напоми­нают о существующих, когда о них забывают. Свойственное знати невежество, ее невнимательность и презрение к граждан­ской власти вызывают необходимость в учреждении, которое постоянно извлекало бы законы из тьмы забвения, в которой они были бы погребены. Состоящий при государе совет не го­дится для этой цели. По самой природе своей он есть испол­нитель и блюститель тех распоряжений монарха, которые имеют временный характер, а не охранитель основных законов. Сверх того, совет государя постоянно меняется, он не дей­ствует непрерывно, не может быть многочисленным, наконец, он не пользуется в достаточно высокой степени доверием народа и потому не в состоянии ни вразумить его в затрудни­тельных обстоятельствах, ни привести его к повиновению.

В деспотических государствах, где нет основных законов, нет также и охраняющих их учреждений. Этим объясняется та особенная сила, которую в этих странах обычно приобре­тает религия: она заменяет непрерывно действующее охрани­тельное учреждение; иногда же место религии занимают обычаи, которые там почитаются вместо законов.
ГЛАВА V О законах, относящихся к природе деспотического государства3?

Из природы деспотической власти следует, что одно лицо, обладающее ею, поручает осуществлять ее также одному только лицу. Человек, которому все его пять чувств постоянно говорят, что он  -  все, а прочие люди  -  ничто, естественным образом, ленив, невежествен, сластолюбив. Поэтому он сам не занимается делами. Но если он поручит их нескольким лицам, то между ними пойдут распри, начнутся интриги из-за чести быть первым между рабами, и государю снова придется вмешиваться в дела правления. Поэтому гораздо проще предоставить все дела визирю, наделив его всей полнотой власти. Учреждение должности визиря есть поэтому основной закон такого государства.

Говорят, что некий папа. проникнутый во время избрания сознанием своей неспособности, очень долго отказывался от сана. Наконец, он согласился и поручил вести все дела своему племяннику. Он был в восторге и говорил: «Я и не думал, что это так просто». То же и с государями Востока. Когда из затвора, где евнухи расслабляли их ум и сердце, часто остав­ляя их даже в полном неведении об их сане их извлекают для того, чтобы возвести на трон, они сначала бывают озада­чены; но после того как они назначили визиря, удовлетворили свои необузданные страсти в серале да увидели, как легко выполняются все самые бессмысленные их капризы раболеп­ным двором, они тоже находят, что «это так просто».

Чем обширнее государство, тем обширнее сераль и тем, следовательно, более государь упивается наслаждениями; так что, чем большим количеством народов приходится в этих государствах управлять государю, тем меньше он озабочен делами правления; чем значительнее дела, тем меньше о них рассуждают.

КНИГА ТРЕТЬЯ О принципах трех видов правления
ГЛАВА I  О различии между природой правления и его принципом

После рассмотрения законов, вытекающих из природы каждого образа правления, надо рассмотреть те, которые вы­текают из их принципа.

Различие между природой правления и его принципом в том, что природа его есть то, что делает его таким, каково оно есть; а принцип  -  это то, что заставляет его действовать. Пер­вая есть его особенный строй, а второй  -  человеческие стра­сти, которые двигают им.

Но законы должны в такой же степени соответствовать принципу каждого правительства, как и его природе. Итак, надо найти этот принцип. Это и будет предметом настоящей книги.
ГЛАВА II О принципе различных видов правления

Я сказал, что природа республиканского правления заклю­чается в том, что там верховная власть принадлежит всему народу или определенному количеству семейств; природа мо­нархического - в том, что там этою властью обладает госу­дарь, (управляющий, однако, в соответствии с установленными законами; природа деспотического образа правления  -  в том, что там управляет одно лицо по своей воле и прихотям. Вот все, что мне нужно для выяснения принципов этих трех видов правления; они естественно вытекают из этих определений. Я начну с республиканского образа правления и прежде всего с его демократической формы.
ГЛАВА III О принципе демократии

Для того чтобы охранять и поддерживать монархическое или деспотическое правительство, не требуется большой чест­ности. Все определяет и сдерживает сила законов в монархии и вечно подъятая длань государя в деспотическом государ­стве. Но народное государство нуждается в добавочном двига­теле; этот двигатель  -  добродетель.

Сказанное мною подтверждается всей совокупностью исто­рических данных и вполне сообразно с природой вещей.

Ясно, ведь, что монархия, при которой лицо, заставляющее исполнять законы, считает себя выше законов, не имеет такой надобности в добродетели, как народное правление, при кото­ром лицо, заставляющее исполнять законы, чувствует, что само подчинено им и само несет ответственность за их испол­нение.

Ясно также, что государь, который вследствие небрежности или дурных советов перестал бы блюсти за исполнением зако­нов, может легко исправить порожденное этим зло: для этого ему стоит только взять других советников или самому испра­виться от своей небрежности. Но если законы перестают соблюдаться в народном государстве, то оно уже погибло, так как причина этого зла может быть только в испорченности самой республики.

Поучительное зрелище представили нам в прошлом столе­тии бессильные попытки англичан водворить у себя демокра­тию. Так как лица, принимавшие здесь участие в делах прав­ления, далеко не отличались добродетелью, а честолюбие их разжигалось успехами лица, отличавшегося наибольшим  дерзновением38, и так как стремления одной партии могли быть обузданы только стремлениями другой, то правительства по­стоянно менялись и народ, всюду искавший демократию, к удивлению своему, не находил ее нигде. Наконец, после мно­гих движений, толчков и потрясений пришлось остановиться на том самом образе правления, который до этого был отвергнут.

Когда Сулла захотел возвратить Риму свободу, Рим уже не мог принять ее. Он сохранил лишь слабый след прежней добродетели, и так как в дальнейшем добродетель продолжала угасать, Рим вместо того, чтобы пробудиться после Цезаря, Тиберия, Кая, Клавдия. Нерона, Домициана, все более погря­зал в рабстве; все удары падали на тиранов, и ни один  -  на тиранию.

Политические деятели Греции, жившие во времена народ­ного правления, не признавали для него никакой другой опоры, кроме добродетели. Нынешние же только и говорят, что о ма­нуфактурах, торговле, финансах, богатстве и даже о роскоши.

Когда эта добродетель исчезает, честолюбие овладевает всеми сердцами, которые могут вместить его, и все заража­ются корыстолюбием. Предметы желаний изменяются: что прежде любили, того уже не любят; прежде была свобода по законам, теперь хотят свободы противозаконной; каждый гражданин ведет себя, как раб, убежавший от своего госпо­дина; что было правилом, то стало казаться строгостью; что было порядком, то стало стеснением, осмотрительность назы­вают трусостью, корыстолюбие видят в умеренности, а не в жажде стяжаний. Прежде имущества частных лиц составляли общественную казну, теперь общественная казна стала достоя­нием частных лиц. Республика становится добычей, а ее сила - это власть немногих и произвол всех.

В период своего позорного рабства Афины обладали теми же силами, что и во времена своего славного господства. Там было двадцать тысяч граждан, когда они защищали греков от персов, боролись за господство с Лакедемоном и шли по­ходом на Сицилию, там было двадцать тысяч граждан и тогда, когда Деметрий Фалернский пересчитал их поголовно, как на рынке считают рабов. Когда Филипп осмелился господствовать в Греции, когда он показался у ворот Афин, то там ничего еще не было потеряно, кроме времени. Можно видеть из речей Демосфена, каких трудов стоило пробудить афинян: они боялись Филиппа не как врага народной свободы, но как врага удовольствий. Этот город, уцелевший от стольких поражений и столько раз возрождавшийся после разрушений, был побеж­ден при Херонее и побежден навсегда. Что из того, что Филипп возвращает ему всех пленных? Он не возвращает прежних людей. Восторжествовать над силами Афин было всегда столь же легко, как трудно было восторжествовать над их добро­детелью.

Каким образом мог бы удержаться Карфаген? Когда Ган­нибал, став претором, захотел помешать чиновникам грабить республику, не обратились ли они с жалобами на него к рим­лянам? Эти несчастные хотели быть гражданами без государ­ства и поручить охранять свое богатство своим разорителям! Вскоре Рим потребовал у них в заложники триста их знатней­ших лраждан, заставил их выдать оружие и корабли и затем объявил им войну. По тем подвигам, которые совершило в безоружном Карфагене отчаяние, можно судить о том, что могла бы совершить добродетель, когда он еще обладал всеми своими силами.
ГЛАВА IV  О принципе аристократии

Добродетель, составляющая условие народного образа правления, нужна также и для аристократического. Правда, в последнем она не столь настоятельно необходима.

Народ, который по отношению к знати является тем же, чем подданные по отношению к своему государю, сдержи­вается ее законами. Поэтому добродетель менее необходима для него, чем для народа демократического государства. Но что же будет сдерживать самую знать? Те ее представители, которым придется применять законы против равных себе, сразу же почувствуют, что они действуют против самих себя. Итак, добродетель необходима для аристократии по самой природе этого государственного устройства.

Аристократическое правительство по самой своей природе обладает некоторой силой, которой нет у демократии. Знать является в нем таким сословием, которое в силу своих преро­гатив и ради своих собственных интересов сдерживает народ; так что в этом отношении, поскольку законы существуют, они исполняются.

Но насколько легко этому сословию обуздывать другие, настолько трудно ему обуздывать самого себя. Природа этого государственного строя такова, что он как будто в одно и то же время и ставит людей под власть закона и освобождает их от нее.

Такое сословие может обуздывать себя двумя способами:

или при посредстве великой добродетели, которая в некоторых отношениях как бы уравнивает знать с народом, что может послужить основой великой республики; или посредством меньшей добродетели, которая заключается в некоторой умеренности, и по крайней мере уравнивает знать в ее среде, что и составляет охраняющую силу.

Умеренность есть поэтому душа этих правлений. Разу­меется, умеренность, которая основана на добродетели, а не та, источник которой в трусости и духовной лени.
ГЛАВА V О том, что добродетель не есть принцип монархического образа правления

В монархиях политика совершает великие дела при мини­мальном участии добродетелей, подобно тому как самые луч­шие машины совершают свою работу при помощи минимума колес и движений. Такое государство существует независимо от любви к отечеству, от стремления к истинной славе, от са­моотвержения, от способности жертвовать самым дорогим и от всех героических добродетелей, которые мы находим у древ­них и о которых знаем только по рассказам.

Законы заменяют здесь все эти добродетели, ставшие не­нужными; государство освобождает всех от них: всякое дей­ствие, не производящее шума, там в некотором смысле остается без последствий.

Хотя все преступления по природе своей суть явления пуб­личные, тем не менее от преступлений действительно публич­ных принято отличать преступления частные, называемые так потому, что они вредят более отдельному липу, чем целому обществу.

Но в республиках частные преступления ближе к публич­ным, т. е- таким, которые нарушают скорее конституцию госу­дарства, чем права отдельных лиц; а в монархиях публичные преступления имеют более характер частных, т. е. таких, кото­рые скорее нарушают интересы отдельного лица, чем консти­туцию самого государства.

Убедительно прошу не оскорбляться тем, что я сказал; я говорю согласно со всеми свидетельствами истории. Я очень хорошо знаю, что добродетельные государи встречаются нередко, и хочу только сказать, что очень трудно достигнуть того, чтобы в монархии народ был добродетельным.

Прочитайте, что писали историки всех времен о дворах го­сударей; вспомните, что говорят во всех странах о гнусной природе придворных; это не умозрение, а плоды печального опыта.

Честолюбивая праздность, низкое высокомерие, желание обогащаться без труда, отвращение к правде, лесть, измена, вероломство, забвение всех своих обязанностей, презрение к долгу гражданина, страх перед добродетелью государя, на­дежда на его пороки и, что хуже всего, вечное издева­тельство над добродетелью  -  вот, полагаю я, черты характера большинства придворных, отмечавшиеся - всюду и во все вре­мена. Но трудно допустить, чтобы низшие были честны там, где большинство высших лиц в государстве люди бесчестные, чтобы одни были обманщиками, а другие довольствовались ролью обманываемых простаков.

Если же в народе и найдется какой-нибудь злополучный честный человек, то кардинал Ришелье в своем политическом завещании намекает, что государю следует остерегаться поль­зоваться его услугами. Вот до какой степени непреложна истина, что добродетель не есть движущее начало этого образа правления. Конечно, она может встретиться и в нем, но не она управляет его деятельностью.
ГЛАВА VI  Чем восполняется отсутствие добродетели в монархическом правлении

Лечу вперед поспешными шагами, чтобы предупредить подозрение, будто я пишу сатиру на монархическое правление. Нет, взамен одного двигателя у него есть другой. Честь, т. е. предрассудки каждого лица и каждого положения, заменяет в нем политическую добродетель, о которой я говорю выше, и всюду ее представляет. Честь может там вдохновлять людей на самые прекрасные деяния и в соединении с силою законов вести их к целям правительства не хуже самой добродетели.

Поэтому в благоустроенных монархиях всякий человек бу­дет более или менее добрым гражданином, но редко кто будет человеком добродетельным, так как для того, чтобы быть че­ловеком добродетельным, надо иметь желание быть таковым и любить государство не столько ради себя, сколько ради его самого.
ГЛАВА VII О принципе монархии

Таким образом, в хорошо управляемых монархиях почти всякий человек является хорошим гражданином, и мы редко найдем в них человека, обладающего политической доброде­телью, ибо, чтобы быть человеком, обладающим политической добродетелью, надо иметь намерение стать таковым и любить государство больше ради него самого, чем ради собственной пользы.

Монархическое правление, как мы сказали, предполагает существование чинов, преимуществ и даже родового дворян­ства. Природа чести требует предпочтений и отличий. Таким образом, честь по самой своей природе находит себе место в этом образе правления.

Честолюбие, вредное в республике, может быть благо­творно в монархии; оно одушевляет этот образ правления и притом имеет то преимущество, что не опасно для него, потому что может быть постоянно обуздываемо.

Все это напоминает систему мира, где есть сила, постоянно удаляющая тела от центра, и сила тяжести, привлекающая их к нему. Честь приводит в движение все части политического организма; самым действием своим она связывает их, и каж­дый, думая преследовать свои личные интересы, по сути дела стремится к общему благу.

Правда, с философской точки зрения, эта честь, приводя­щая в движение все силы государства, есть ложная честь, но эта ложная честь так же полезна для общества, как была бы полезна истинная честь для отдельного лица.

И разве этого мало  -  обязывать людей выполнять все трудные и требующие больших усилий дела, не имея при этом в виду другого вознаграждения, кроме производимого этими делами шума?
ГЛАВА VIII  О том, что честь не есть принцип деспотических государств

Честь не может быть принципом деспотических государств:

там все люди равны и потому не могут превозноситься друг над другом; там все люди рабы и потому не могут превозно­ситься ни над чем.

Сверх того, так как честь имеет свои законы и правила, от соблюдения которых она не может уклониться, так как она зависит от своих собственных прихотей, а не от чужих, то по всему этому она может иметь место лишь в государствах с определенным устройством и твердыми законами.

Может ли деспот потерпеть ее в своем государстве? Она полагает свою славу в презрении к жизни, а вся сила деспота только в том, что он может лишать жизни. Как она сама могла бы стерпеть деспота? У нее есть неуклонные правила и непри­косновенные прихоти, а деспот не имеет никаких правил и не признает никаких прихотей, кроме своих собственных.

Честь, неведомая в деспотических государствах, где часто нет даже и слова для ее обозначения, господствует в монар­хиях; там она вносит жизнь во все: в политический организм, в законы и даже в добродетели.
ГЛАВА IX  О принципе деспотического правления

Как для республики нужна добродетель, а для монархии честь, так для деспотического правительства нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна.

Безграничная власть государя переходит здесь целиком к тем, кому он ее поручает. Люди с большим самоуважением могли бы затевать в таком государстве революции, поэтому надо задавить страхом всякое мужество в людях и погасить в них малейшую искру честолюбия.

Правительство умеренное может по желанию и без опас­ности для себя ослабить бразды правления: оно держится собственною силою и силою законов. Но если в деспотическом государстве государь хотя бы на мгновение опустит угрожаю­щую руку, если он не может без замедления уничтожать лиц, занимающих первые места в государстве, то все пропало, так как страх  -  единственное движущее начало этого образа правления  -  исчез, и у народа нет более защитника.

В этом, по-видимому, смысле и говорили кадии, что великий повелитель не обязан соблюдать данное им слово или клятву, если он ограничивает ими свою власть.

Нужно, чтобы народ был судим по законам, а вельможи -  по прихоти государя; чтобы жизнь последнего из подданных была ограждена, а жизнь пашей - в постоянной опасности. Нельзя говорить без ужаса об этом чудовищном правлении. Сефевид, низвергнутый в наши дни в Персии Мир - Вейсом, был свидетелем гибели правительства еще до завоевания страны, потому что он недостаточно пролил крови.

История говорит нам, что Домициан своими страшными жестокостями до того напугал своих чиновников, что народ чувствовал некоторое облегчение во время его царствования. Так поток, разрушивший все на одном берегу, оставляет на другом нетронутые пространства, где глаз издали замечает несколько зеленеющих лужаек.
ГЛАВА Х Различие в характере повиновения в умеренных и деспотических государствах

В деспотических государствах природа правления требует беспрекословного повиновения, и, раз воля государя известна, все последствия, вызываемые ею, должны наступить с неиз­бежностью явлений, обусловленных ударом одного шара о Другой.

Здесь уже нет места смягчениям, видоизменениям, приспо­соблениям, отсрочкам, возмещениям, переговорам, предосте­режениям, предложениям чего-нибудь лучшего или равносиль­ного. Человек есть существо, повинующееся существу повеле­вающему.

Здесь уже нельзя ни выражать опасений относительно бу­дущего, ни извинять свои неудачи превратностью счастья. Здесь у человека один удел с животными: инстинкт, повино­вение, наказание.

Здесь не принимаются во внимание естественные чувства  -  уважение к отцу, любовь к детям и женам, -  законы чести, со­стояние здоровья: приказ объявлен - этого достаточно.

В Персии раз государь осудил кого-нибудь никто уже не смеет ни заводить с ним речь об осужденном, ни испрашивать для него помилования. И если бы, изрекая свой приговор, властелин был пьян или не в полном рассудке, приговор все-таки должен быть приведен в исполнение. Иначе государь про­тиворечил бы самому себе, а закон не может себе противоре­чить. Такой образ мыслей всегда господствовал в этой стране: за невозможностью отменить указ царя Агасфера об избиении евреев, там пришлось разрешить им защищаться.

Но есть, однако, и там одна сила, которую можно иногда противопоставить воле государя: это религия. По приказу госу­даря человек покинет своего отца, даже убьет его, но он не станет пить вина, несмотря ни на какие приказы. Законы ре­лигии исходят от высшей власти, одинаково обязательной как для государя, так и для его подданных. Иное дело  -  есте­ственные права человека: тут государь перестает быть простым смертным.

В умеренной монархии верховная власть ограничивается тем, что составляет ее движущее начало, я хочу сказать  -  честью, которая, как монарх, господствует там над государем и народом. Там ссылаются не на требования религии  -  придвор­ный счел бы это смешным,  -  а на правила чести. Отсюда про­исходят необходимые видоизменения в характере повиновения; понятию чести свойственны различные причуды, и все они от­ражаются на повиновении.

Но хотя в этих двух видах правления характер повинове­ния неодинаков, тем не менее у них одна и та же верховная власть. Куда бы ни обратил свой взор государь, он всюду заставляет чашу весов склониться на свою сторону и ему по­винуются. Все же различие тут в том, что в монархиях госу­дари  -  люди более просвещенные, и министры их несравненно искуснее и опытнее в делах правления, чем в деспотическом Государстве.
ГЛАВА XI Размышления обо всем этом

Таковы принципы трех видов правления. Это не значит, что в такой-то республике люди добродетельны, но это значит, что они должны быть таковыми. Из этого не следует также, что в таком-то монархическом государстве господствует честь, а в таком-то деспотическом - страх; из этого следует лишь, что так должно быть, ибо иначе эти государства не будут совершенными.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ О том, что законы воспитания должны соответствовать принципам образа правления
ГЛАВА I  О законах воспитания

Законы воспитания  -  это первые законы, которые встре­чает человек в своей жизни. И так как законы эти подготав­ливают нас к тому, чтобы стать гражданами, то каждая семья должна управляться по образцу великой семьи, охватываю­щей все отдельные семьи.

Если весь народ живет каким-нибудь принципом, то все его составные части, т. е. семейства, живут тем же принципом[V1] . Поэтому законы воспитания должны быть различными для каждого вида правления; в монархиях их - предметом будет честь, в республиках - добродетель, в деспотиях - страх.
ГЛАВА II  О воспитании в монархиях

В монархиях воспитание получают в основном не в публич­ных школах, где обучаются дети; настоящее воспитание на­чинается для человека лишь со времени его вступления в свет. Свет -  вот та школа, где мы знакомимся с тем общим нашим наставником и руководителем, имя которому  -  честь.

В этой школе мы постоянно видим и слышим три вещи: «нужно известное благородство в добродетели, известная искренность в нравах и известная учтивость в обращении».

Добродетели, примеры которых мы видим здесь, всегда гово­рят нам менее о наших обязанностях к другим, чем о наших обя­занностях к самим себе: предмет их не столько то, что влечет нас к нашим согражданам, сколько то, что отличает нас от них;

В поступке здесь ценят не доброе чувство, а показную кра­соту, не справедливость, а широту размаха, не благоразумие, а необычайность.

Усмотрев в известном поступке нечто благородное, честь или признает законность этого поступка как судья, или обосно­вывает его как софист.

Она допускает волокитство, если оно связано с представ­лением о чувствах сердца или о победе; и вот истинная при­чина того, почему в монархиях нравы никогда не бывают так чисты, как в республиканских государствах.

Она допускает хитрость, если она сочетается с представле­нием о великом уме или о великих делах, как это бывает в политике, уловки которой не оскорбляют ее.

Она запрещает лесть лишь в том случае, когда она не свя­зана с представлением о большой выгоде и свидетельствует только о нашей низости.

Что же касается до нравов, то, как я уже сказал, монархи­ческое воспитание должно внести в них известную долю искренности и прямоты. Там, следовательно, требуют правды от речей человека. Но из любви ли к самой правде? Вовсе нет, а только потому, что человек, привыкший говорить правду, кажется смелым и свободным. И в самом деле, создается впе­чатление, что такой человек считается только с действительным положением вещей, а не с мнением людей о нем.

Вот почему там столько же ценят прямоту подобного рода, сколько презирают прямоту народа, основанную лишь на про­стодушии и правдивости.

Наконец, воспитание в монархиях требует известной учти­вости в обращении. Люди созданы для совместной жизни, и потому они должны нравиться друг другу. Человек, который стал бы оскорблять своих ближних несоблюдением правил приличия, уронил бы себя в общественном мнении до такой степени, что лишил бы себя всякой возможности быть полезным.

Но не из этого чистого источника проистекает обыкновенно учтивость. Ее порождает желание отличиться. Мы учтивы из чванства: нам льстит сознание, что самые приемы нашего обращения доказывают, что мы не принадлежим к низшим слоям общества и никогда не знались с этой породой людей.

В монархиях вежливость сосредоточивается при дворе. Перед необычайным величием одного человека все прочие чув­ствуют себя одинаково малыми. Отсюда любезная вниматель­ность ко всем; отсюда эта вежливость, равно приятная и тем, которые ее оказывают, и тем, которым она оказывается; ибо она свидетельствует о том, что мы принадлежим ко двору и достойны состоять при нем.

При дворе люди обыкновенно отказываются от своего соб­ственного величия для заимствованного. Последнее более лестно для придворного, чем свое. Оно сообщает некоторую высокомерную скромность, которая распространяется далеко, но горделивость которой незаметно уменьшается по мере уда­ления от источника этого величия.

При дворе мы находим тот тонко развитый вкус, который происходит от постоянного пользования излишествами боль­шого богатства, от разнообразия удовольствий и особенно от пресыщения ими, от множества и даже хаотического смеще­ния всевозможных причуд, которые там всегда поощряются, если могут доставить удовольствие.

На все это и обращает свои усилия воспитание, чтобы обра­зовать так называемого порядочного человека39, т. е. такого, который обладал бы всеми желательными для этого образа правления качествами и добродетелями.

Здесь все проникнуто понятием чести  -  оно пронизывает всякий образ мыслей, каждое чувство, оно определяет даже принципы.

Эта своеобразная честь возводит в добродетель все, что ей угодно и как угодно. Она собственной властью предписывает правила всему, что нам вменено в обязанность, и по произволу своей фантазии то расширяет, то суживает пределы наших обя­занностей, где бы ни был их источник: в религии, в политике или в морали.

Ничто в монархиях не предписывается так настоятельно религией, законами и честью, как повиновение воле государя; но эта честь в то же время подсказывает нам, что государь никогда не должен требовать от нас действия, несогласного с честью, так как это лишило бы нас способности слу­жить ему.

Крильоп отказался умертвить герцога Гиза, но заявил Генриху III, что согласен драться с ним на поединке. Когда Карл IX после Варфоломеевской ночи дал всем губернаторам приказ избивать гугенотов, виконт д’Юрт, комендант Байонны, писал королю: «Государь, между жителями и военными я нашел только добрых граждан и храбрых солдат, но ни одного палача, поэтому мы умоляем Ваше Величество употребить наши руки и жизни для дела, которое мы в состоянии испол­нить». Для мужественного и великодушного сердца этого человека совершение подлости было делом невозможным.

Из всего, что честь вменяет знати в обязанность, самое на­стоятельное  -  служить государю на войне. В самом деле, это особенно почетная служба, так как все ее случайности, успехи и даже неудачи ведут к величию. Но, установив этот закон, честь и его подчиняет своему, верховному суду и если почувствует себя оскорбленной, то дозволяет воину вернуться домой или даже требует от него этого.

Она требует, чтобы люди с одинаковым равнодушием искали должностей и отказывались от них, и эту свободу ценит выше самого богатства.

Итак, честь имеет свои верховные правила, и воспитание должно сообразоваться с ними. Первое и главнейшее из них дозволяет нам дорожить имуществом, но безусловно запре­щает дорожить жизнью.

Второе правило чести требует, чтобы, возвысившись до того или иного ранга, мы не совершали сами и никому не позволяли совершать по отношению к нам ничего, показывающего, что мы не стоим на высоте, соответствующей этому рангу.

Третье правило ее внушает, чтобы мы тем более избегали нарушать требования чести, чем менее эти нарушения пресле­дуются законом, и тем неукоснительнее выполняли эти требо­вания, чем менее законы настаивают на их выполнении.
ГЛАВА III  О воспитании в деспотическом государстве

Как в монархических государствах воспитание стремится вселить в сердца дух высокомерия, так в деспотических госу­дарствах оно старается их унизить. Оно должно быть проник­нуто духом рабства. Хорошо, если в этом духе воспитаны здесь и начальствующие, ибо в этом государстве всякий тиран в то же самое время и раб.

Безоговорочное повиновение предполагает невежество не только в том, кто повинуется, но и в том, кто повелевает: ему незачем размышлять, сомневаться и обсуждать, когда доста­точно только приказать.

В деспотических государствах каждый дом  -  отдельное государство. Поэтому задача воспитания. заключающаяся главным образом в том, чтобы научить искусству жить с Дру­гими людьми, там очень ограничена: она сводится к тому, чтобы вселить в сердца страх, а умам сообщить познание неко­торых самых простых правил религии. Знание там было бы опасно, соревнование  -  гибельно, что же касается добродете­лей, то, по мнению Аристотеля, нет ни одной добродетели, которая была бы свойственна рабам; все это очень суживает задачи воспитания в этом строе.

В известном смысле воспитание там совсем отсутствует. Надо лишить человека всего, чтобы дать ему нечто, и сначала сделать из него дурного подданного чтобы потом получить хорошего раба.

Да и зачем старагься там воспитать хорошего гражда­нина, чуткого к общественным бедствиям? Ведь любовь к госу­дарству может увлечь его к попыткам ослабить бразды прав­ления, и если это ему не удастся, то он погубит себя; а если удастся, то он рискует погубить и себя самого, и государя, и государство.
глава IV Различные плоды воспитания у древних и у нас

Большинство древних народов жило в государствах, прин­ципом которых была добродетель, и в пору процветания этой последней там совершались дела, которых мы теперь уже не видим и которые поражают изумлением наши мелкие души.

Их воспитание имело еще и другое преимущество перед нашим: последующая жизнь не отрицала его. Эпаминонд и в последние годы своей жизни говорил, видел, слышал и делал то же самое, чему его учили в детстве.

Ныне-же мы получаем воспитание из трех различных и даже противоположных друг другу источников: от наших от­цов, от наших учителей и от того, что называют светом. И уроки последнего разрушают идеи двух первых. Это отчасти проис­ходит от существующего у нас противоречия между требова­ниями религии и правилами света  -  явления, неизвестного древним.
ГЛАВА V О воспитании в республиканском государстве

Ни одно правление не нуждается в такой степени в помощи воспитания, как республиканское правление. Страх в деспоти­ческих государствах зарождается сам собою под влиянием угроз и наказаний; честь в монархиях находит себе опору в страстях человека и сама служит им опорой; но политическая доброде­тель есть самоотверженность  -  вещь всегда очень трудная.

Эту добродетель можно определить как любовь к законам и к отечеству. Эта любовь, требующая постоянного предпочтения общественного блага личному, лежит в основании всех част­ных добродетелей: все они представляют собою не что иное, как это предпочтение.

Эта любовь получает особенную силу в демократиях. Только там управление государством вверяется каждому гражданину. Но правительства подчинены тому же закону, что и все вещи в мире. Чтобы их сохранить, надо их любить. Нам никогда не приходилось слышать, чтобы государь не любил монархии, а деспот ненавидел деспотизм, Дело, следовательно, в том, чтобы водворить в республике эту любовь, ее-то и должно прививать воспитание. Но лучшее средство привить детям любовь к отечеству состоит в том, чтобы эта любовь была у отцов.

Человек обыкновенно способен передавать детям свои по­знания; в еще большей степени он способен передавать им свои страсти.

Если же этого не происходит, то это значит, что все вну­шаемое в родительском доме разрушается влияниями, прихо­дящими извне.

Народ вырождается не в пору своего зарождения; он поги­бает лишь тогда, когда зрелые люди уже развращены.
ГЛАВА VI О некоторых учреждениях греков

Древние греки, проникнутые сознанием необходимости того. чтобы народы, живущие под властью народного правительства, воспитывались в духе добродетели, придумали с этою целью весьма оригинальные учреждения. Читая в жизнеописании Ликурга о законах, данных им лакедемонянам, мы можем по­думать, что читаем историю Севарамбов40. Законы Крита были прообразом законов Лакедемона» а законы Платона  -  их исправленным изданием.

Я прошу обратить внимание на силу гения, которою должны были обладать эти законодатели для того, чтобы ви­деть, что, нарушая все принятые обычаи и смешивая все доб­родетели, они явят миру свою мудрость. Ликург, смешан грабеж с духом справедливости, беспощадное рабство с край­ней свободой и самые свирепые чувства с величайшей умерен­ностью, дал устойчивость своему городу. Он, по-видимому, от­нял у него все: ремесла, торговлю, деньги, городские стены; там есть честолюбие, но нет надежды удовлетворить его; есть влечения, вкушаемые природой, но нет ни отца, ни мужа, ни детей; и даже стыдливость отнята у целомудрия. Вот пути, ко­торыми Спарта шла к величию и славе, и учреждения ее были столь непогрешимы, что никакие одержанные над нею победы не могли сломить ее, если не удавалось сломить эти учреждения.

Такими законами управлялись Крит и Лакедемон. И Лакедемон последний сдался македонянам, а Крит стал после всех добычею римлян. Те же самые учреждения были и у самнитян41, и они доставили римлянам двадцать четыре триумфа.

Та же необычайная сила, которую мы видели в учрежде­ниях Греции, явилась нам и среди грязи и разложения нашего времени. Один законодатель и честный человек образовал народ, у которого честность  -  такое же естественное качество, как храбрость у спартанцев.

Г. Пенн  -  настоящий Ликург, и хотя первый поставил себе целью мир, а второй  -  войну, они сходны по тем своеобразным путям, на которые они вывели свои народы, по силе своего влияния на свободных людей, по своим победам над их предрассудками и господству над их страстями,

Другой пример может нам представить Парагвай. То, что было сделано здесь, хотели вменить в преступление обще­ству42, которое в удовольствии повелевать видит единственное благо жизни. Но управлять людьми, делая их счастливыми, всегда прекрасно.

Это общество достойно славы за то, что первое показало в этих странах пример сочетания религии с гуманностью. Исправляя опустошения, произведенные в стране испанцами, оно приступило к излечению одной из величайших ран, когда-либо нанесенных человечеству.

Топкая чувствительность этого общества ко всему, что оно называет честью, его рвение к религии, которая в гораздо большей степени смиряет тех, кому она проповедуется, чем тех, кто ее проповедует, позволили ему затеять великие пред­приятия и успешно выполнить их. Оно вызвало из лесов рас­сеянные в них народы, обеспечило их пищей, снабдило их одеждой; и если бы все это повело лишь к тому, что больше людей стало заниматься промышленностью, то и этим одним было бы уже много сделано.

Те, кто пожелает создать подобные учреждения, должны установить общность имущества республики Платона, благо­честие, которого он требовал по отношению к богам, отчуж­дение от иностранцев для охранения нравов; нужно поручить ведение торговли государству, а не отдельным гражданам; нужно дать людям наши искусства без нашей роскоши и наши нужды без наших желаний.

Нужно запретить употребление денег, которое ведет к тому, что люди увеличивают свои богатства выше меры, положен­ной природой, бесполезно хранят то, что они бесполезно нако­пили, и до бесконечности умножают свои желания. Деньги как бы восполняют природу, которая дала нам очень ограни­ченные средства для того, чтобы возбуждать наши страсти и развращать друг друга.

Граждане Эпидамна, почувствовав, что нравы у них пор­тятся вследствие сношений с варварами, избрали особое долж­ностное лицо для заведования всеми торговыми оборотами от имени города и для города. Таким образом, торговля перестает вносить разложение в государственное устройство, а государ­ственное устройство не лишает общество выгод торговли.
ГЛАВА VII  В каком случае могут быть полезны эти своеобразные учреждения

Учреждения подобного рода могут быть уместны в респуб­ликах, так как в основе их лежит политическая добродетель. Но для того, чтобы развить чувство чести у подданных монар­хии и внушать страх подданным деспотических государств, не требуется так много забот.

Кроме того, такие учреждения возможны лишь в неболь­ших государствах, где можно весь народ воспитывать, как одно семейство, в одном, общем для всех направлении.

Законы Миноса, Ликурга и Платона предполагают бдитель­ный надзор одних граждан над другими, на который нельзя рас­считывать при смятении, рассеянности и обширном характере дел народа крупного государства.

Эти учреждения требуют, как было уже сказано, отмены денег. Но в больших обществах многочисленность, разнообра­зие, сложность, важность дел, удобства купли-продажи и мед­ленность обмена требуют общей денежной меры. Для повсе­местного распространения своей власти или повсеместной защиты ее надо иметь то, с чем люди везде связывают власть.
ГЛАВА VIII  Объяснение одного парадоксального мнения древних, относящегося к воспитанию нравов

Полибий, рассудительный Полибий, говорит нам, что му­зыка была необходима для смягчения нравов обитателей Арка­дии, которые жили в стране суровой и холодной, и что жители Кинета, пренебрегавшие музыкой, превзошли в жестокости всех прочих греков, так что не было города, где совершалось бы столько преступлений, как у них. Платон не побоялся даже сказать, что нельзя внести никакого изменения в музыку, которое не повлекло бы за собой соответственного изменения в государственном устройстве. Аристотель, который написал свою Политику, кажется, только для того, чтобы противопоста­вить свои идеи идеям Платона, согласен, однако, с ним в мне­нии о важном влиянии музыки на нравы. Теофраст43, Плу­тарх, Страбон44  -  все древние писатели разделяли эту точку зрения. И это у них не необдуманное мнение, а одно из основ­ных начал их политики. Так они создавали законы; так, ду­мали они, надо управлять государствами.

Полагаю, что я буду в состоянии объяснить это. Надо иметь в виду, что в греческих городах и особенно в тех, главным занятием которых была война, всякий труд и всякая профессия, которые имели целью денежный заработок, считались недо­стойными свободного человека. «Большая часть ремесел,  -  го­ворит Ксенофонт, - калечит тела людей, занимающихся ими; они заставляют сидеть в тени или близ огня и не оставляют времени ни для общения с друзьями, ни для участия в госу­дарственных делах». Ремесленники стали гражданами в неко­торых демократиях только в пору разложения последних. И Аристотель, сообщая нам об этом, утверждает, что благо­устроенная республика никогда не даст им права гражданства.

Земледелие тоже считалось делом рабским, и занимался им обыкновенно какой-нибудь покоренный народ: илоты у лаке­демонян, периэки у критян, пенесты у фессалийцев и другие порабощенные народы в других республиках.

Наконец, всякая мелкая торговля считалась у греков по­стыдной. Она заставляла гражданина оказывать услуги рабу, постояльцу, иностранцу, мысль об этом возмущала свободо­любие эллина, и Платон в своих законах требует наказания для гражданина, занявшегося торговлей.

Таким образом, греческие республики были в очень затруд­нительном положении. Они не хотели, чтобы граждане зани­мались торговлей, земледелием, ремеслами, но не хотели также, чтобы они проводили время в праздности. Граждане не имели никаких других занятий, кроме гимнастических и военных упражнений. На греков надо поэтому смотреть как на общество атлетов и воинов. Но эти упражнения, столь пригод­ные для воспитания людей грубых и диких, требовали противо­веса в других занятиях, способных смягчать нравы. Музыка как искусство, действующее на душу через посредство органов тела, была очень подходящим для этого средством. Она за­нимает середину между телесными упражнениями, которые делают людей жестокими, и отвлеченными умствованиями, которые делают их нелюдимыми. Нельзя сказать, чтобы му­зыка внушала добродетель. Это было бы непостижимо; но она противодействовала ожесточающему влиянию грубого учреж­дения и в области воспитания отводила и для души место, ко­торого у нее без этого не было бы.

Предположим, что среди нас есть общество людей, до того страстно любящих охоту, что они ею одной только и за­нимаются. Нет сомнения, что такое занятие подействовало бы на них ожесточающим образом. Но если бы эти люди, кроме того, получили бы еще и вкус к музыке, то вскоре в их обра­щении и нравах мы заметили бы некоторое различие сравни­тельно с прежним. Наконец, обычные упражнения греков воз­буждали в них лишь грубые страсти: суровость, гнев, жесто­кость. Музыка же пробуждает все чувства и дает душе ощутить кротость, сострадание, нежность, тихую отраду. Наши сочинители моральных рассуждений, с такою строгостью за­прещающие нам посещать театры, этим достаточно убеждают нас в силе той власти, которую имеет музыка над душой чело­века.

И если бы обществу, о котором я говорил, дали одни бара­баны и трубы, то, не правда ли, поставленной цели, было бы труднее достигнуть, чем если бы ему дали более нежную му­зыку. Древние поэтому были правы, отдавая в определенных обстоятельствах предпочтение тому или другому средству воздействия на нравы. Но почему же, спросят, отдавать пред­почтение музыке? Потому, что изо всех чувственных удоволь­ствий она менее всего способна повреждать нравы. Мы крас­неем, читая у Плутарха о фиванцах, которые для смягчения нравов молодежи узаконили у себя некоторый род любви, который должен был бы быть осужден всеми пародами мира.

 

 [V1] Справедливо и обратное – только тогда, когла все составные части (т. е. семейства) живут каким-нибудь принципом, этим принципом живет и весь народ. Набор такого рода принципов и есть системообразующая того, что является и называется единым народом. Степень единства определяется определяется с одной стороны мерой всеобщности признания и исполнения данного принципа в народе, и с другой стороны количеством такого рода принципов.
 
 КНИГА ПЯТАЯ
Законы, издаваемые законодателем, должны соответствовать принципу образа правления
ГЛАВА I Идея этой книги

Мы уже установили, что законы воспитания должны соот­ветствовать принципу каждого правления. То же следует ска­зать и о законах, создаваемых законодателем для всего обще­ства. Это соответствие законов с принципом правления приво­дит в действие все пружины правления, и самый принцип получает от этого новую силу. Так в области физических дви­жений за всяким действием всегда следует противодействие. Мы рассмотрим это соответствие для каждого вида правления отдельно и начнем с государства республиканского, принцип которого  -  добродетель.
ГЛАВА II Что такое добродетель в политическом государстве

В республике добродетель есть очень простая вещь: это  -  любовь к республике, это  -  чувство, а не ряд сведений. Оно столь же доступно последнему человеку в государстве, как и тому, который занимает в нем первое место. Раз усвоив себе добрые правила, народ держится за них дольше, чем так на­зываемые порядочные люди. Разложение редко начинается с него, и часто из своих скудных познаний он черпает более силь­ную привязанность к тому, что установлено.

Любовь к отечеству порождает добрые нравы, а добрые нравы порождают любовь к отечеству. Чем менее мы можем удовлетворять наши личные страсти, тем более мы отдаемся общим. Что заставляет монахов так любить свои монашеские ордена? Именно то, чем они всего более несносны для них. Уставы орденов лишают их членов всего, что питает обычные страсти человека, оставляя место только одной страсти  -  к тому самому уставу, который удручает их. И чем он более суров, т. е. чем больше склонностей он урезывает, тем более силы придает он тем склонностям, которые не подвергаются его запрету.
ГЛАВА III Что такое любовь к республике в демократии

Любовь к республике в демократии есть любовь к демокра­тии, а любовь к демократии есть любовь к равенству.

Любовь к демократии есть, кроме того, любовь к умеренно­сти. Так как все должны там пользоваться одинаковым благо­получием и выгодами, то каждый должен иметь такие же удо­вольствия и предаваться таким же надеждам, что и прочие; а все это возможно только при общей умеренности.

Любовь к равенству в демократии ограничивает честолю­бие одним желанием, одним счастьем  -  послужить отечеству более важными деяниями, чем прочие граждане. Все не могут быть для него равно полезны, но все равно должны быть ему полезны. Граждане уже с самого рождения находятся в неоплатном долгу перед отечеством.

Таким образом, самые отличия вытекают там из принципа равенства, даже когда последнее, по-видимому, совсем устра­няется превосходством таланта или удачным служением.

Любовь к умеренности ограничивает в демократии стремле­ние приобретать желанием иметь необходимое для семьи, а излишек  -  для отечества. Богатство дает власть, которую гражданин не может употреблять для собственной пользы, потому что он перестал бы быть равным другим гражданам. Оно доставляет наслаждения, которыми он тоже не должен пользоваться, потому что этим также нарушалось бы равен­ство.

Поэтому благоустроенные демократии, утвердив умерен­ность в области домашней жизни, открыли двери для роскоши в области жизни общественной, как это и было в Афинах и в Риме. Так умеренность явилась источником изобилия и вели­колепия, и как религия требует, чтобы жертвы богам были приносимы чистыми руками, так законы устанавливают уме­ренность в нравах, чтобы была возможность приносить дары отечеству.

Здравый смысл и благополучие отдельных лиц в значи­тельной степени обусловливаются посредственностью их талан­тов и достатка. Республика, в которой законы воспитают боль­шое число людей посредственных, будет управляться благо­разумно, ибо она будет состоять из людей благоразумных; она будет очень счастлива, ибо ее население будет счастливо.
ГЛАВА IV  Как внушается любовь к равенству и умеренности

Любовь к равенству и умеренности доводится до высшей степени самими же равенством и умеренностью у людей, жи­вущих в обществе, где и то и другое установлено законом.

В монархиях и в государствах деспотических никто не стремится к равенству; даже мысль об этом никому не прихо­дит в голову; там каждый стремится к возвышению. Люди са­мого низкого положения желают выйти из него лишь для того, чтобы господствовать над другими людьми.

То же и с умеренностью: чтобы полюбить ее, надо наслаж­даться ею. И, конечно, не люди, развращенные роскошью, мо­гут полюбить воздержание; если бы этот переход был явле­нием естественным и обычным, то Алкивиад не стал бы пред­метом восхищения всего мира. Не полюбят умеренность и те, которые завидуют роскоши других людей или восхищаются ею; люди, которые имеют перед глазами только или богачей или таких же бедняков, как они сами, ненавидят свою бед­ность, не любя и не ведая того, что составляет середину между бедностью и богатством.

Итак, вполне истинно правило, что для развития любви к равенству и умеренности в республике нужно, чтобы они были там установлены законами.
ГЛАВА V  Как законы водворяют равенство в демократии

Некоторые древние законодатели, как, например, Ликург и Ромул, разделили земли поровну. Это могло произойти лишь при основании новой республики или когда старая была до того испорчена и состояние умов в ней было таково, что бед­ные считали необходимым домогаться подобного средства, а богатые  -  допустить его. Если законодатель, совершив такой раздел, не установит особых законов для его охранения, то создание его будет недолговечно: неравенство проникнет в него с той стороны, которая не защищена законом, и республика погибнет.

Поэтому для поддержания этого порядка необходимо регу­лировать приданое женщин, дарения, наследования, завеща­ния. наконец, все роды договоров. Ибо если бы было дозво­лено передавать свое имущество кому угодно и как угодно, то каждая отдельная воля подрывала бы положения основного закона.

Солон, дозволив афинянам в случае бездетности переда­вать имущество по завещанию кому угодно, пошел вразрез с древними законами, не дозволявшими выхода имущества из семьи завещателя. Он стал вразрез и со своими собствен­ными законами, так как, уничтожая долги, он добивался ра­венства.

Закон, запрещавший получать более одного наследства, был очень благоприятен для демократии. Он коренился в равном разделе земельных участков между гражданами. Он не допу­скал скопления в одних руках нескольких участков.

Из такого же источника вытекал закон, предписывавший брак наследницы с ее ближайшим родственником. Он был установлен у евреев после подобного же раздела. Платон, за­коны которого основаны на этом разделе, тоже дает этот закон; и это был закон Афинской республики.

В Афинах был один закон, дух которого, насколько мне известно, никто до сих пор не мог уяснить. Он разрешал же­ниться на сестре единокровной, но не на сестре единоутробной. Этот обычай вел свое происхождение от республик, которые согласно господствовавшему в них духу не допускали сосредо­точения в одних руках двух земельных участков, а следова­тельно, и двух наследств. Человек, вступивший в брак со своей сестрой с отцовской стороны, мог получить только одно наследство - от своего отца; но если он вступал в брак с сестрой единоутробной, то могло случиться, что отец этой сестры за неимением у него детей мужского пола сделал бы ее своей наследницей, вследствие чего ее брат, женившийся на ней, получил бы два наследства.

И пусть не возражают мне указанием на Филона, кото­рый говорит, что если в Афинах разрешалось жениться на сестрах единокровных, а не единоутробных, то в Спарте можно было жениться лишь на единоутробных, а не на единокровных сестрах. Ибо у Страбона мы читаем, что в Лакедемоне сестра, вышедшая замуж за брата, получала в приданое половину ча­сти, приходившейся на долю брата. Ясно, что этот закон был издан для предупреждения нежелательных последствий

нарушается только кажущееся равенство, так как человек, разорившийся на службе обществу, оказался бы в худшем положении, сравнительно с прочими гражданами, и этот самый человек, будучи вынужден необходимостью пренебрегать своими служебными обязанностями, мог бы этим поставить прочих граждан в положение, худшее даже по сравнению с его собственным, и т. д.
ГЛАВА VI Как законы должны поддерживать умеренность в демократии

В благоустроенной демократии земельные участки должны быть не только равными, но также и небольшими, как у рим­лян. «Не дай бог,  -  говорил Курий своим воинам,  -  чтобы гражданин почитал слишком малым кусок земли, достаточный для прокормления человека!»

Как равенство состояний поддерживает умеренность, так умеренность поддерживает равенство состояний. Хотя это две различные вещи, но они таковы, что одна без другой суще­ствовать не может; каждая из них есть и причина и следствие; если одна покидает демократию, другая всегда уходит вслед за нею.

Правда, в демократиях, которые основаны на торговле, мо­жет случиться, что отдельные лица будут обладать большими богатствами, а нравы, несмотря на это, останутся неповреж­денными. Дело в том, что дух торговли влечет за собою дух воздержания, бережливости, умеренности, трудолюбия, благо­разумия, спокойствия, порядка и исправности, поэтому, пока этот дух держится, богатства, производимые им, не оказывают никакого дурного влияния. Зло наступает лишь после того как этот дух торговли будет уничтожен излишним накопле­нием богатств. Тогда все неурядицы неравенства, которые до той поры не давали себя чувствовать, вдруг выступают на­ружу.

Чтобы поддержать этот дух торговли, надо, чтобы первые граждане сами занимались ею; чтобы этот дух господствовал безраздельно, не смешиваясь с другим; чтобы все законы охра­няли его; чтобы те же законы, распределяя богатства по мере того, как они увеличиваются торговлей, доставляли каждому бедному гражданину такое благосостояние, которое давало бы ему возможность работать, как прочие, а каждого богатого гражданина ставили бы в такое умеренное положение, которое заставляло бы его трудиться, чтобы приобретать и сберегать.

Закон, уделяющий всем детям равную долю из наследства их отца. очень благоприятен для торговой республики. Благо­даря этому закону, как бы ни был богат отец, дети всегда будут беднее его и потому будут склонны избегать роскоши и трудиться по примеру своего отца. Говоря это, я имею в виду лишь торговые республики; для прочих же есть немало дру­гих мер, о которых следует подумать законодателю.

В Греции было два рода республик: одни  -  военные, как Лакедемон, а другие  -  торговые, как Афины. В одних хотели сделать граждан праздными, в других им старались внушить любовь к труду. Солон считал праздность преступлением и хо­тел, чтобы каждый гражданин отдавал отчет в том, каким образом он приобретает средства к существованию. В самом деле, при хорошей демократии, в которой все должны ограни­чиваться необходимым, каждый должен приобретать средства к существованию своим трудом, так как никто не может их ему предоставить.
ГЛАВА VII Другие средства, содействующие принципу демократии

Равный раздел земель возможен не для всех демократий. Есть обстоятельства, когда такая мера была бы неудобоиспол­нима, опасна и даже могла бы поколебать государственное устройство. Не всегда необходимо прибегать к крайним ме­рам. И если этот раздел, цель которого  -  охранение нравов, окажется неподходящим для какой-нибудь демократии, -то надо обратиться к другим средствам.

Можно создать определенное учреждение, которое само собой явится образцом и правилом в области нравов, напри­мер, сенат, доступ в который открывается возрастом, добро­детелью, степенностью характера, заслугами. Такие сенаторы, поставленные перед лицом народа как некое подобие  богов, внушат ему чувства, которые глубоко укоренятся во всех семействах.

Особенно нужно, чтобы этот сенат отличался привер­женностью к учреждениям старины и действиями своими под­держивал любовь к ним в народе и его сановниках.

Нравы много выигрывают от этой приверженности к обы­чаям старины. Народы с испорченными нравами редко совер­шают великие дела; не они учреждают общества, основывают города, устанавливают законы; напротив, большая часть учреждений создана народами, нравы которых были суровы и просты; призывать людей к заветам старины значит в боль­шинстве случаев возвращать их к добродетели.

Сверх того, когда совершалась какая-нибудь революция и государству придавалась новая форма, то все это могло осу­ществиться лишь посредством бесконечных усилий и трудов и редко  -  при наличии испорченных нравов и праздности. Те самые люди, которые совершали революцию, желали сделать ее блага ощутимыми для всех, и они могли достигнуть этого лишь посредством установления хороших законов. Древние учреждения поэтому обыкновенно являются исправлением зла, а новые  -  злоупотреблениями. В течение долгого правления люди незаметно спускаются ко злу и могут снова подняться к благу только усилием.

Было много споров о том, должны ли члены сената, о кото­ром идет речь, избираться пожизненно или только на время. Конечно, пожизненно, как это было в Риме46, Лакедемоне, даже в Афинах, так как не надо смешивать того, что называли в Афинах сенатом, весь состав которого обновлялся через каж­дые три месяца, с ареопагом, члены которого избирались на всю жизнь в качестве постоянных образцов.

Общее правило: в сенат, созданный для того, чтобы слу­жить образцом и, так сказать, хранилищем нравов, сенаторов следует избирать пожизненно; в сенат, созданный для подго­товки дел, сенаторов можно избирать на срок.

Дух, говорит Аристотель, стареет так же, как и тело. Но это замечание верно только по отношению к единичному госу­дарственному деятелю и не может быть приложимо к собра­нию сенаторов.

В Афинах кроме Ареопага были еще стражи нравов и стражи законов. В Лакедемоне все старцы были цензорами. В Риме цензура принадлежала двум особым сановникам. Как сенат наблюдает за народом, так цензоры должны надзирать за народом и сенатом. Они обязаны исправлять всякий порок в республике, отмечать недостаток усердия, судить упущения, исправлять ошибки, подобно тому как законы карают престу­пления.

Римский закон, предписывавший, чтобы обвинение в пре­любодеянии предъявлялось публично, в высшей степени спо­собствовал охранению чистоты нравов; он устрашал женщин; он устрашал и тех, которые должны были надзирать за ними.

Ничто так не способствует охранению нравов, как крайнее подчинение молодых людей старикам. Оно сдерживает и тех и других; первых  -  в силу уважения к старцам, а послед­них  -  в силу уважения к самим себе.

Ничто не придает такой силы законам, как крайнее подчи­нение граждан их правителям. «Великое различие, которое Ликург установил между Лакедемоном и прочими государст­вами, - говорит Ксенофонт,  -  заключалось главным образом в том, что он заставил граждан повиноваться законам: на призыв правителя они устремляются бегом. В Афинах же богатый человек пришел бы в отчаяние, если бы на него по­смотрели как на лицо, зависящее от чиновника».

Отеческая власть  -  тоже очень полезное средство для охранения нравов. Мы уже сказали, что в республике нет той сдерживающей силы, которая есть в других видах правления, поэтому законы должны стараться возместить ее чем-нибудь, и это достигается отцовской властью.

В Риме отцы имели право жизни и смерти над своими детьми. В Лакедемоне каждый отец имел право наказать чу­жого ребенка.

Отцовская власть исчезла в Риме вместе с республикой. В монархиях, где нет никакой надобности в такой чистоте нра­вов, требуется, чтобы каждый жил под властью чиновников.

Римские законы, приучив молодых людей к зависимости, установили длительный период несовершеннолетия. Мы, мо­жет быть, напрасно усвоили этот обычай: монархия не нуж­дается в таких стеснениях47.

Во имя того же повиновения в республике может явиться надобность в законе, предоставляющем отцу пожизненное право распоряжаться имуществом своих детей, как это было в Риме. Но это не в духе монархии.
ГЛАВА VIII  Каково должно быть отношение законов к принципу правления в аристократическом государстве

Если в аристократическом государстве народ добродете­лен, то люди могут быть почти так же счастливы, как и при народном правлении, и государство будет могущественно. Но так как редко случается, чтобы там, где имущество граждан распределено так неравномерно, люди были бы очень доброде­тельны, то нужно, чтобы законы старались, насколько это от них зависит, водворить в этом государстве дух умеренности и восстановить в нем то равенство, которое неизбежно устра­няется самим характером его устройства.

Этот дух умеренности и есть то, что в аристократии зовется добродетелью; он занимает там место духа равенства в народ­ном государстве.

Если роскошь и великолепие, окружающие государя, со­ставляют часть его могущества, то скромность и простота обращения составляют силу аристократической знати. Если она ничем не старается отличить себя от других, если она сли­вается с народом, носит одинаковую с ним одежду и допускает его к участию в своих удовольствиях, народ забывает о своем бессилии.

У каждого правления есть своя природа и свой принцип, поэтому аристократия не должна усваивать себе природу и принцип монархии, что произошло бы в том случае, если бы одна группа знати имела какие-нибудь личные, особенные пре­рогативы, отличные от тех, которые принадлежат всему сосло­вию. Привилегии пусть даются сенату, а сенаторам  -  ничего, кроме простого уважения.

Есть два основных источника неурядиц в аристократиче­ских государствах: крайнее неравенство между теми, кото­рые управляют, и теми, которыми управляют; и такое же неравенство между членами сословия, которое управляет. Из этих двух неравенств рождается и зависть и ненависть, которые должны предупреждаться или пресекаться зако­нами.

Первое неравенство происходит по преимуществу в том случае, когда привилегии аристократии почетны лишь потому, что они позорны для народа. Таков был в Риме закон, кото­рый запрещал патрициям заключать браки с плебеями и един­ственные последствия которого состояли в том, что патриции стали, с одной стороны, более высокомерными, а с другой  -  более ненавистными. Нечего говорить о том, какую пользу нзвлекли трибуны для своих речей из этого закона,

Это неравенство является еще и тогда, когда граждане по­ставлены в неодинаковые условия по отношению к налогам, что происходит в следующих четырех случаях: когда дворяне дают себе привилегию не платить налогов, когда они обманом избавляются от платежа, когда они употребляют в свою пользу эти платежи под предлогом вознаграждения или жало­вания за отправляемые ими должности, наконец, когда они облагают народ данью и разделяют между собою налоги, взимаемые ими с него. Последнее случается редко; в таком случае аристократическое правление является самым тягост­ным изо всех.

Пока в Риме преобладало аристократическое направление, он очень успешно избегал этих неудобств. Его должностные лица никогда не получали жалования за свою службу. Пер­вые лица в республике были обложены, как м прочие, и даже больше прочих, а иногда только они одни и облагались. Наконец, они не только не присваивали себе доходов государ­ства, но все, что они могли извлечь из общественной казны, и все богатства, которыми их наделяла фортуна,  -  все это они распределяли в народе как бы в возмещение тех почестей, которыми они пользовались,

Одно из основных правил состоит в том, что такие подарки народу настолько же вредны в демократии, насколько они мо­гут быть полезны в аристократическом правлении. В первом случае они губят гражданский дух, а во втором  -  укрепляют его.

Если же эти доходы не распределяются в народе, то надо ему показать, что ими хорошо распоряжаются: даже видя их, он уже некоторым образом пользуется ими. Золотая цепь, ко­торую протягивали в Венеции, богатства, которые проносили на триумфах в Риме, сокровища, хранившиеся в храме Сатурна, были поистине богатствами народа.

В аристократическом государстве всего важнее то, чтобы взимание податей не было делом знати. В Риме первый раз­ряд граждан был свободен от этой обязанности: ее возложили на второй, но и тут обнаружились впоследствии большие неудобства. При аристократическом правлении, когда подати взимала бы знать, частные лица оказались бы оставленными на произвол должностных лиц, и над этими лицами не было бы никакого верховного суда. Люди, обязанные преследовать злоупотребления, предпочли бы пользоваться ими. Знать уподобилась бы деспотическим  государям, которые конфискуют имущества у всех, у кого только поже­лают.

Вскоре на получаемые таким образом доходы стали бы смотреть как на законную собственность, которую корыстолю­бие приумножало бы по собственному произволу. Доходы от откупов резко снизились бы, доходы государства были бы сведены почти к нулю. Вот причина того, почему некоторые государства без всяких заметных потрясений доходят до сла­бости, которая удивляет их соседей и даже их собственных граждан.

Законы должны также воспрещать знати заниматься тор­говлей, иначе такие могущественные купцы заведут всякого рода монополии. Торговля требует равенства между лицами, занимающимися ею, и из всех деспотических государств са­мые несчастные те, где государь занимается торговлей.

Законы Венеции запрещают дворянам торговлю, которая могла бы дать им возможность приобретать слишком большие богатства даже невинными средствами.

Законы должны во что бы то ни стало заставить знать ока­зывать правосудие народу. Если они не создали должности трибуна, то они сами должны быть трибуном.

Всякая возможность обойти закон губит аристократию и приближает тиранию.

Во все времена законы должны обуздывать высокомерие тех, кому принадлежит господство. Необходимо учреждение  -  временное или постоянное,  -  которое заставляло бы трепетать дворян, учреждение, подобное тем эфорам Спарты и государ­ственным инквизиторам Венеции, деятельность которых не была стеснена никакими формальностями. Это правление нуждается в крутых, сильно действующих мерах, В Венеции к услугам доносчиков была вечно открытая щель каменного ящика, словно разверстая пасть тирании.

Эти тиранические учреждения аристократии соответствуют цензуре в демократии, которая по своей природе не менее независима. В самом деле, цензоры не подлежат ответствен­ности за свои действия на протяжении всего срока исполнения ими своих обязанностей. Им надо доверять и никогда не уби­вать в них энергии. Римляне были замечательны в этом отно­шении: они позволяли требовать отчета у всех должностных лиц, за исключением цензоров.

Две вещи пагубны для аристократии: крайняя бедность знати и ее чрезмерное богатство. Чтобы предупредить обедне­ние знати, надо более всего стараться обязать ее к своевре­менной уплате долгов. Чтобы умерять ее богатство, необхо­димо прибегать к мерам благоразумным и незаметным, но от­нюдь не к конфискациям, аграрным законам, отмене долгов, что причиняет бесчисленные бедствия.

Законы должны отменить у дворян право первородства, дабы имущества уравнивались путем постоянного раздела на­следств,

Не следует допускать субституций, выкупа родовых име­ний, майоратов, усыновлений. Все средства, изобретенные в монархических государствах для поддержания могущества от­дельных родов, не должны иметь места в государствах аристократических.

Уравняв роды, закон должен еще поддерживать между ними дух единения. Раздоры между дворянами должны разре­шаться быстро, иначе споры между лицами обращаются в родовые распри. Эти споры могут разрешаться или преду­преждаться посредниками.

Наконец, законы отнюдь не должны покровительствовать тем различиям, которые устанавливает между семействами тщеславие под предлогом большей знатности или древности. Такие притязания следует рассматривать как проявление ме­лочности со стороны отдельных лиц.

Достаточно бросить взгляд на Лакедемон, чтобы увидеть, как умело справлялись там эфоры со слабостями царей, вель­мож и народа.
ГЛАВА IX О соответствии законов монархии их принципу

Так как принцип этого образа правления  -  честь, то за­коны его должны соответствовать этому принципу.

Они должны поддерживать знать, которая есть, так ска­зать, и создатель и создание этой чести.

Они должны установить наследственность дворянства, но для того чтобы оно было не стеной между силой государя и слабостью народа, а связью между ними.

Субституции, как средство, препятствующее переходу се­мейного имущества в чужие руки, очень полезны для этого образа правления, хотя неуместны в прочих.

Обязательный выкуп родового имущества возвращает в дворянские семьи земли, отчужденные мотовством какого-нибудь родственника.

Дворянские земли должны обладать привилегиями, по­добно лицам. Нельзя отделить достоинство государя от до­стоинства его государства, точно так же нельзя отделять и достоинство дворянина от достоинства его поместья.

Все эти прерогативы должны составлять особенности дво­рянства; их нельзя предоставлять народу, если не желаюг поколебать принцип правления и подорвать силы и дворян­ства и народа.

Право субституций стеснительно для торговли; выкуп ро­дового имущества порождает бесчисленные тяжбы; все запро­данные земли государства остаются по меньшей мере в про­должение года без владельца. Прерогативы, связанные с фео­дами, очень обременительны для тех, кто их получает, но все эти неудобства, связанные с существованием дворянства, исче­зают перед приносимой им общей пользой. Однако предоста­вить подобные привилегии народу значит поколебать без вся­кой необходимости все принципы правления.

В монархиях можно разрешить отцу завещать большую часть своего имущества одному из сыновей. Собственно, только здесь и уместно такое разрешение.

Законы должны покровительствовать всякой торговле, до­пускаемой этим образом правления, дабы подданные могли без крайнего разорения удовлетворять вечно возрождающиеся потребности государя и его двора.

Законы должны внести некоторый порядок в способ взима­ния налогов, дабы он не стал тяжелее самих налогов.

Тяжелые налоги вызывают непосильный труд; труд  -  изнурение; изнурение  -  дух лености.
ГЛАВА Х  О быстром выполнении дел в монархии

Монархическое правление имеет одно преимущество перед республиканским: так как дела там ведутся одним лицом, то они выполняются скорее. Но чтобы эта скорость не выроди­лась во вредную поспешность, законы должны внести в нее некоторые замедления. Они должны не только покровитель­ствовать природе каждого образа правления, но и противо­действовать тем злоупотреблениям, которые могут явиться следствием этой природы.

Кардинал Ришелье не хотел допускать в монархиях обра­зования промышленных компаний, которые создают так много затруднений. У этого человека деспотизм был не только в сердце, но и в голове.

Учреждения, обязанные охранять законы, всего лучше исполняют свои обязанности, когда они двигаются замедлен­ным шагом и вносят в обсуждение дел государя ту обдуман­ность, которой невозможно ожидать ни от малосведущих в за­конах государства придворных, ни от торопливых государ­ственных советов.

Что стало бы с самой лучшей в мире монархией 48, если бы должностные лица своей медлительностью, своими жалобами и просьбами не останавливали даже добрых порывов своих государей когда те, повинуясь только одним влечениям своей великои души, захотели бы награждать выше всякой меры за услуги, оказанные им мужеством и преданностью, также не знавшими меры?
ГЛАВА XI О преимуществах монархического образа правления

Монархическое правление имеет одно большое преимуще­ство перед деспотическим. Так как самая природа этого прав­ления требует наличия нескольких сословий, на которые опи­рается власть государя, то благодаря этому государство полу­чает большую устойчивость; его строй оказывается более проч­ным, а личность правителей  -  в большей безопасности.

Цицерон считает, что учреждение в Риме трибунов было спасением республики. «В самом деле, -  говорит он, - сила парода ужаснее, когда у него нет предводителя. Предводитель чувствует, что он за все будет в ответе, и озабочен этим, между тем как ослепленный страстью народ не видит опасностей, которым он себя подвергает». Это рассуждение приложимо и к деспотическому государству, которое есть народ без трибу­нов, и к монархии, где у народа есть нечто подобное трибунам.

В самом деле, мы всюду видим, что в волнениях, происхо­дящих в деспотических государствах, народ, предоставленный самому себе, доводит всякое дело до крайних пределов воз­можного, совершая ужасные беспорядки, между тем как в мо­нархиях такие крайности случаются очень редко. Предводи­тели боятся за себя; они опасаются быть покинутыми; зави­симые посредствующие власти не хотят, чтобы народ забрал слишком много силы. Государственные чины редко бывают полностью развращены; государь опирается на них, и бунтовщики, не имея ни желания, ни надежды ниспровергнуть госу­дарство, не могут и не хотят низвергнуть государя.

При таких обстоятельствах люди, обладающие благоразу­мием и властью, выступают в качестве посредников. Начи­наются переговоры, уступки, смягчения, законы снова всту­пают в силу и заставляют себе повиноваться.

Вот почему наша история полна рассказов о гражданских войнах без переворотов; история каждого деспотического госу­дарства изобилует переворотами без гражданских войн.

Те, кто писал историю гражданских войн в разных государ­ствах, и даже те, кто возбуждал эти войны, достаточно убеж­дают нас, насколько мало подозрительной должна казаться государям та власть, которую они предоставляют некоторым государственным сословиям, ибо и писатели, и народные пред­водители даже среди своих заблуждений не переставали взды­хать о законах и своем долге и более сдерживали пылкую стремительность мятежных элементов, чем содействовали ей.

Кардинал Ришелье. полагая, может быть. что он уже слиш­ком пренебрежительно относился к сословиям государства, обратился для поддержки государства к добродетелям госу­даря и его министров, требуя от них такой проницательности, такого просвещения, такого мужества и таких познаний, что надо поистине быть ангелом, чтобы иметь все это. Едва ли позволительно надеяться, что за все время от наших дней до исчезновения монархий будет когда-либо такой государь и такие министры.

Народы, которые живут под охраной хорошего управления, счастливее тех, которые, не зная ни законов, ни начальников, скитаются по лесам; подобно тому и монархи, которые подчиняются основным законам своего государства, счастливее тех деспотических государей, у которых нет ничего способного управлять сердцами их подданных и даже собственным сердцем.
ГЛАВА XII  Продолжение той же темы

Не ищите великодушия в деспотических государствах; госу­дарь не может передать там своим подданным величия, кото­рого нет у него самого; слава не живет в его владениях.

Только в монархиях мы видим вокруг государя подданных, озаряемых лучами его света; только тут каждый, занимая, так сказать, более значительное пространство, может прояв­лять те добродетели, которые, не развивая в душе чувства независимости, все же придают ей величие.

 
ГЛАВА XIII Идея деспотизма

Когда дикари Луизианы хотят достать плод с дерева, они срубают дерево под корень и срывают плод. Таково деспоти­ческое правление.
ГЛАВА XIV  О соответствии законов деспотического правления их принципу

Принцип деспотического правления - страх; но для наро­дов робких, невежественных, угнетенных не нужно много за­конов.

Тут все должно держаться на двух, трех идеях  -  новых и не требуется. Обучая чему-нибудь животное, надо всего более остерегаться менять учителей, уроки и приемы обучения. Вы запечатлеваете в его мозгу два-три движения - не больше.

Если государь живет затворником, то он не может выйти из приюта своих наслаждений, не приведя в отчаяние всех, кто удерживает его там. Все эти люди боятся, чтобы его лич­ность и власть не перешли из их рук в другие, поэтому он редко ведет войну лично и тем более боится доверить руко­водство военными действиями своим полководцам,

Такой государь, не привыкший встречать в своем дворце никакого противодействия, возмущается сопротивлением, кото­рое ему оказывают с оружием в руках, поэтому он обыкно­венно действует в таких случаях под влиянием гнева или мсти­тельности. К тому же он не может иметь понятия об истинной славе. Поэтому войны здесь ведутся с первобытной свире­постью и международное право имеет менее влияния, чем при других правлениях.

Такой государь имеет столько пороков, что следует опа­саться выводить на показ его тупость. Его скрывают, и никто не знает, в каком он находится состоянии. К счастью, люди в этих странах таковы, что управлять ими можно и одним только именем государя.

Когда Карл XII, будучи в Вендорах, встретил некоторое противодействие своей воле со стороны сената Швеции, он на­писал сенаторам, что пришлет командовать ими свой сапог. Этот сапог командовал бы не хуже деспотического государя.

Если государь попал в плен, он считается умершим и на престол вступает другой. Договоры, заключаемые пленником, не имеют силы; его преемник не утвердит их. В самом деле, так как в его лице соединены и законы, и государство, и госу­дарь, то раз он не государь, то он уже ничто, и если бы его не сочли умершим, то государство оказалось бы разрушенным.

На решение турок заключить сепаратный мир с Петром I всего более повлияло то, что московиты сообщили визирю, будто в Швеции посадили на престол другого короля,

Охрана государства сводится здесь к охране государя, или, скорее, к охране дворца, где он пребывает безвыходно. Все, что не угрожает непосредственно этому дворцу или столице, не производит никакого впечатления на невежественные, над­менные и предубежденные умы; что же касается до взаимной связи событий, то эти люди не в состоянии ни следить за нею, ни предвидеть ее, ни даже думать о ней. Политика, ее средства и ее законы являются здесь в виде очень ограниченном, и поли­тическое управление тут столь же просто, как и гражданское.

Все сводится к тому, чтобы согласовать политическое и гражданское управление с домашним и объединить должност­ных лиц государства с должностными лицами сераля.

Самое лучшее положение для такого государства будет то, при котором оно как бы существует одно на свете, когда оно окружено пустынями и изолировано от других народов, кото­рых оно называет варварами. Поскольку оно не может пола­гаться на свои войска, оно иногда находит нужным уничто­жить некоторую часть самого себя.

Если принцип деспотического государства - страх, то цель его - тишина; но это не тишина мира, а затишье города, ожидающего вступления неприятеля.

Так как сила государства заключается не в нем самом, а в войске, которое его основало, то это войско необходимо сохранять для защиты государства, а между тем оно страшно самому государю. Как же согласовать безопасность государ­ства с безопасностью особы его государя?

Посмотрите, с каким усердием старается московское пра­вительство освободиться от деспотизма, который тяготит его даже более, чем его народы. Были уничтожены целые боль­шие отряды войска49, смягчены наказания за преступления, учреждены суды, начали знакомиться с законами и просве­щать народ. Но есть особые причины, которые, может быть, снова ввергнут его в то бедствие, которого оно старалось избежать.

В этих государствах религия имеет большее влияние, чем во всех прочих; она - страх, прибавленный к страху. Отчасти из ее источника и черпает народ в магометанских государ­ствах ту изумительную преданность, которую он питает к своим государям.

Религия же несколько исправляет и недостатки турецкого государственного строя. Подданные, не связанные с величием и славой своего государства принципами чести, связываются с ним силой и принципом религии.

Из всех деспотических государств нет ни одного, которое так обременяло бы самого себя, как то, где государь объяв­ляет себя собственником всех земель и наследником всех своих подданных. Неизбежным следствием этого бывает то, что земли перестают обрабатываться, а если государь к тому же занимается торговлей, то оказывается разрушенной и всякая промышленность.

В таких государствах ничего не исправляют, ничего не улучшают; дома строятся там лишь на время жизни их вла­дельца; там не роют канав, не сажают деревьев; там извле­кают из земли все, что она может дать, и ничего не отдают ей обратно; там все запущено, везде пустыня,

Быть может, вы думаете, что законы, отменяющие земель­ную собственность и наследование имуществ, ослабят скупость и жадность вельмож? Нет, это только еще более усилит их жадность и скупость. Они станут считать своим только то зо­лото или серебро, которое им удастся украсть и припрятать, и потому будут совершать тысячи вымогательств.

Чтобы не все погибло, надо, чтобы корыстолюбие государя умерялось каким-нибудь обычаем. Так, в Турции государь обыкновенно довольствуется взиманием трех процентов со всех наследств простого народа. Но так как великий государь раз­дает большую часть земель своей армии и располагает ими по собственному произволу, так как он захватывает все наслед­ства чиновников империи и так как в случае смерти человека, не оставившего после себя детей мужского пола, его имуще­ство становится собственностью великого государя, а дочери умершего имеют только право пользования им, то в конечном счете владение большей частью имуществ в государстве является весьма непрочным.

По закону Бантама50 царь получает в наследство даже жену, детей и дом покойного. Во избежание самого жестокого последствия этого закона там женят детей в возрасте десяти, девяти, восьми лет, а иногда и того моложе, чтобы избавить их от горькой участи стать частью отцовского наследства.

В государствах, не имеющих основных законов, не может быть определенного порядка наследования престола. Там го­сударь сам избирает себе преемника в своем семействе или вне его. Напрасно было бы устанавливать право престолонаследия за старшим сыном; государь всегда может избрать другого. Преемник определяется или самим государем, или его ми­нистрами, или междоусобной войной. Таким образом, в этом государстве по сравнению с монархией имеется еще одна лиш­няя причина для разложения.

Так как все члены семьи государя имеют равные права на избрание в преемники ему, то отсюда проистекает, что тот из  них, кто вступил на престол, первым делом или приказывает передушить своих братьев, как в Турции; или ослепляет их, как в Персии; или объявляет их сумасшедшими, как у Могола; если же ни одна из этих мер предосторожности не при­нята, как в Марокко, то каждый случай вакантности престола сопровождается ужасными междоусобиями.

В Московском государстве царь волен избрать себе в пре­емники кого хочет или в своем семействе, или вне его. Такое установление о преемственности порождает тысячи смут и де­лает положение престола настолько шатким, насколько произ­вольна его преемственность. Так как порядок престолонасле­дия принадлежит к вещам, которые всего важнее знать народу, то лучшим будет тот, который основан на фактах наиболее оче­видных, каковы, например, рождение или известный порядок родства. Такое установление прекращает интриги и пресекает замыслы властолюбия; при нем уже нет надобности стараться овладеть умом слабого государя и заставлять говорить уми­рающих.

Когда порядок престолонаследия установлен основным за­коном, наследником престола является только одно лицо и у братьев его нет уже никакого действительного или кажуще­гося права оспаривать у него корону. Никто уже не может строить догадок по поводу воли государя или ссылаться на нее; отнимать свободу или жизнь у брата государя так же мало надобности, как и у всякого другого подданного.

Но в деспотических государствах, где братья государя являются в одно и то же время и его рабами и его соперни­ками, осторожность велит держать их в руках, особенно в ма­гометанских странах, где в победе и удаче религия видит суд божий и где вследствие этого все государи царствуют не в силу права, а в силу факта.

В государствах, где принцы крови знают, что если они не захватят престол, то будут заключены в тюрьму или преданы смерти, стремление к власти сильнее, чем у нас, где принцы крови пользуются положением, достаточно удовлетворитель­ным если не для честолюбия, то для более скромных же­ланий.

Деспотические государи всегда злоупотребляли браком. Они обыкновенно берут себе несколько жен, особенно в той части света, где деспотизм, так сказать, натурализован, т. е. в Азии. И у них такое множество детей, что ни между отцом и детьми, ни между самими детьми не может существовать ни­какого родственного чувства.

Царская семья походит на государство: она слишком бес­сильна, а ее глава слишком могуществен; она обширна, но доведена до полного ничтожества, Артаксеркс умертвил всех  своих детей за то, что они составили против него заговор, Трудно, однако, поверить, чтобы 50 человек детей устроили заговор против отца, и еще менее правдоподобно, что они за­теяли этот заговор потому, что их отец не пожелал уступить своей наложницы старшему сыну. Гораздо проще объяснить все это одной из интриг сералей Востока, этих мест, где притворство, злоба и хитрость царствуют в тишине под покровом непроницаемого мрака и где дряхлый государь, глупеющий с каждым днем, является первым пленником дворца.

После всего сказанного естественно возникает мысль, что человеческая природа будет постоянно возмущаться против деспотического правления; но, несмотря на любовь людей к свободе, несмотря на их ненависть к насилию, большая часть народов все же подчинилась деспотизму. И нетрудно понять, почему это произошло. Чтобы образовать умеренное правление, надо уметь комбинировать власти, регулировать их, умерять, приводить их в действие, подбавлять, так сказать, балласту одной, чтобы она могла уравновешивать другую; это такой шедевр законодательства, который редко удается выпол­нить случаю и который редко позволяют выполнить благо­разумию. Напротив, деспотическое правление, так сказать, само бросается в глаза; оно повсюду единообразно, и так как, чтобы установить его, не нужно ничего, кроме страстей, то на это всякий пригоден.
ГЛАВА XV Продолжение той же темы

В жарких климатах, где обыкновенно царит деспотизм, страсти пробуждаются раньше и раньше затихают, умственные способности скорее достигают зрелости; там меньше соблаз­нов для расточительности, меньше возможностей отличиться, меньше общения между молодыми людьми, которые живут в своих домах, как затворники; там женятся раньше, и по­тому права совершеннолетия там предоставляют в более ран­нем возрасте, чем в наших европейских климатах. В Турции совершеннолетие считается с возраста пятнадцати лет.

Там нельзя освобождаться от долгов уступкой своего иму­щества кредитору. В государстве, где личность не имеет обес­печенного имущества, ссуды делаются более лицу, чем его имуществу.

Такого рода передача имущества естественна в правлениях умеренного типа, особенно в республиках, вследствие большего доверия к добросовестности граждан в этих государствах и большей мягкости нравов, порождаемой формой правления, которую каждый как бы сам для себя создал.

Если бы законодатели установили уступку имущества в римской республике, то эта республика не подверглась бы стольким мятежам и гражданским неурядицам и не изведала бы ни опасностей недугов, ни пагубных последствий лекарств.

Бедность и непрочность владения имуществами в деспоти­ческих государствах неизбежно приводят к развитию в них ростовщичества, так как цена денег там, естественно, увеличи­вается соответственно риску, которому подвергается каждый, кто их ссужает. Таким образом, нищета проникает в эти госу­дарства со всех сторон. Они лишены всего, даже возможности делать займы.

Поэтому купец не может там вести крупной торговли; он живет сегодняшним днем: если он сделает большие запасы товаров, то одна уплата процентов за ссуженные ему на эту покупку деньги превысит все его барыши от продажи товаров. Вследствие этого там не существует особых законов для тор­говли; они сводятся к простому полицейскому надзору.

Государство не может быть несправедливым, не имея в своем распоряжении рук, посредством которых эти неспра­ведливости совершаются. Но невозможно допустить, чтобы эти руки не порадели и о самих себе, поэтому расхищение государ­ственной казны становится в государствах деспотических явле­нием естественным.

Ввиду обычности этого преступления там полезны кон­фискации. Ими утешают народ; они доставляют государю обильную денежную дань, которую ему было бы трудно собрать со своего разоренного народа; в этих государствах нет ни одной семьи, которую желали бы сохранить.

Иное дело в государствах умеренного типа. Там конфиска­ции поколебали бы право собственности» разорили бы ни в чем неповинных детей, ради наказания одного виновного разрушили бы всю семью. В республиках конфискации, лишая гражданина всех средств к жизни, причинили бы зло наруше­нием равенства, которое составляет душу этого правления.

В Риме был закон, допускавший конфискацию только в случаях преступления оскорбления величества. Во многих случаях было бы очень благоразумно, следуя духу этого за­кона, ограничивать конфискации лишь известными видами преступлений. Воден51 вполне основательно говорит, что в стране, где раздельность имуществ супругов определена обы­чаем, конфискации должны бы подлежать только одни благо­приобретенные ими имущества, не состоящие в их общем вла­дении.
ГЛАВА XVI О передаче власти

В деспотических государствах власть переходит целиком в руки того, кому она доверена. Визирь есть сам деспот, и каждый чиновник есть визирь. В монархических правлениях власть не передается в такой непосредственной полноте. Пере­давая власть, государь ограничивает ее. Он так распределяет ее, что никогда не передаст другому какую-то долю своей власти, не удержав за собою большей части ее.

Так, в монархических государствах отдельные правители городов, будучи зависимы от правителей провинции, еще в большей степени зависят от государя, и начальники отдель­ных частей армии, находясь в подчинении у своих генералов, состоят еще в большем подчинении у государя.

В большинстве монархических государств благоразумно установлено, что лица, имеющие более или менее высокие военные звания, не числятся постоянными командирами той или иной части войска, так что, получая назначение лишь по специальному приказу государя, могут быть использованы на службе или оставлены не у дел; таким образом, они в одно и то же время находятся на службе и как бы оказываются вне ее.

Но это несовместимо с духом деспотического правления, так как допустить существование лиц, которые, не имея опре­деленного служебного положения, тем не менее обладали бы титулами и прерогативами, значило бы допустить в государ­стве существование лиц, которые значительны сами по себе, что противоречило бы природе этого государства.

Если бы правитель города был независим от паши, то для того, чтобы установить согласие между ними, пришлось бы прибегать к постоянным уступкам и смягчениям; предположе­ние нелепое при деспотическом правлении. Кроме того, если бы начальник города мог отказать в повиновении паше, то как же мог бы паша отвечать головой за сво