Размышления о причинах величия и падения римлян

ГЛABA   I 1. Начало  Рима. — 2. Его войны

Когда мы думаем о начале Рима, то не следует пред­ставлять себе, что он имел вид современного города; скорее, он напоминал города Крыма, построенные для того, чтобы содержать в их стенах военную до­бычу, скот и продовольствие. Все древние названия главных мест Рима ведут свое происхождение от этого обычая.

Город не имел даже улиц, если не называть этим именем продолжения дорог, кончавшихся в нем. Дома были очень малы и разбросаны без всякого порядка, ибо мужчины, всегда работавшие в поле или находившиеся на форуме, со­всем не жили в них.

Но величие Рима вскоре проявилось в его общественных зданиях. Сооружения, которые теперь, как и в былые времена, дают самое возвышенное представление о его могуществе, были построены при царях. Уже тогда начали строить Вечный город.

Ромул и его преемники почти все время вели войны со своими соседями для того, чтобы иметь больше граждан, жен­щин или земель; они возвращались в город с добычей, взятой у побежденных народов; добыча, состоявшая из хлебных сно­пов и стад, вызывала великую радость у жителей. Это послу­жило началом триумфов, которые впоследствии стали главной причиной того величия, которого достиг город.

Рим увеличил свои силы благодаря объединению с саби­нами, суровым и воинственным народом, напоминавшим лаке­демонян, от которых они происходили. Ромул заимствовал у них большой щит вместо маленького аргивского щита, кото­рым он пользовался ранее, — следует заметить, что римляне стали владыками мира главным образом благодаря тому обстоятельству, что, непрерывно воюя со всеми народами, они всегда отказывались от своих обычаев, как только замечали, что их можно заменить лучшими.

Итальянские республики считали тогда, что договоры, за­ключенные с одним царем, не налагают на них никаких обя­занностей по отношению к его преемнику; это было для них своего рода международным правом. Таким образом, все народы, покоренные одним царем Рима, считали себя свобод­ными по отношению к другому, так что войны все время порождали войны.

Долгое и мирное царствование Нумы имело своим след­ствием то, что Рим сохранил свои прежние пределы; если бы он имел тогда более значительную территорию и был более могущественным, то, вероятно, его судьба была бы предопре­делена навсегда.

Одна из причин процветания Рима состояла в том, что все его цари были великими людьми. Мы не имеем в истории дру­гого примера подобной непрерывной последовательности та­ких выдающихся государственных людей и полководцев.

Строй обществ при их возникновении устанавливается гла­вами республик; в дальнейшем, наоборот, строй воспитывает глав республик.

Тарквиний* захватил власть, не будучи избран ни сена­том, ни народом. Власть становилась наследственной; он сде­лал ее абсолютной. За этими двумя революциями последовала третья.

Его сын Секст, учинив насилие над Лукрецией, совершил преступление, которое почти всегда служило причиною изгна­ния тиранов из тех городов, где они были начальниками; ибо народ, которого подобный поступок всегда заставляет сильно почувствовать свое рабское состояние, прибегает тогда немед­ленно к крайним мерам.

Народ легко выносит, когда его облагают новыми нало­гами; он не знает, не употребят ли взятые у него деньги таким образом, что и он извлечет некоторую пользу из этого. Но когда ему наносят обиду, он только чувствует свое несчастие и представляет себе при этом все то зло, которое ему могут при­чинить.

Однако нет сомнения, что смерть Лукреции была только поводом для той революции, которая произошла, ибо гордый, предприимчивый и смелый народ, заключенный в своих сте­нах, неизбежно либо смирится, либо свергнет иго, наложенное на него.

Должно было произойти одно из двух: или Рим должен был изменить свое правительство, или он остался бы малень­кой и бедной монархией.

Удивительно, что и современная история дает нам пример того, что произошло тогда в Риме: ибо люди во все времена испытывают одинаковые страсти, но поводы, приводящие к великим переменам, различны, хотя причины всегда те же самые.

Подобно тому как Генрих VII, король Англии, увеличил власть общин для того, чтобы унизить лордов, Сервий Тул­лий 2 до него расширил права, народа для того, чтобы осла­бить сенат. Но народ, став более дерзким, ниспроверг как ту, так и другую монархию.

Портрет Тарквиния, оставленный нам потомством, не лес­тен для нвго; нет ни одного оратора, выступавшего против тирании, который не упомянул бы его имени. Но его поведе­ние до случившегося с ним несчастья, которое он предвидел, его кротость по отношению к побежденным народам, щед­рость по отношению к солдатам, искусство, с которым он сумел привлечь па свою сторону множество людей, его обще­ственные сооружения, его смелость в войне, стойкость в несча­стьях, двадцатилетняя война, которую он вел или побудил союзников вести против римского народа, пе имея ни цар­ства, ни богатств, постоянные ресурсы, которые он находил для ведения войны, — все это доказывает, что он был неза­урядным человеком.

Оценка, которую потомство дает деятелю, зависит, как и все прочее, от капризов фортуны; но горе репутации всякого государя, которого победила партия, ставшая впоследствии господствующей, или который пытался разрушить предрассу­док, переживший его.

Рим, изгнав царей, установил должность ежегодных кон­сулов; это возвело его на вершину могущества. В жизни каж­дого государя бывает период честолюбия; но за ним следуют периоды господства других страстей и даже лености. Но кон­сулы республики, сменявшиеся каждый год и стремившиеся прославить свое правление, чтобы вновь получить свою долж­ность, не теряли ни одного мгновения для проявления своего честолюбия: они побуждали сенат предлагать народу объяв­лять войну и каждый день указывали ему новых врагов.

Сенат и сам по себе был склонен к ведению войны: народ непрерывно докучал ему своими жалобами и требованиями, и, чтобы рассеять его беспокойство, он стремился занять его внешними делами.

Война же почти всегда была приятна народу, ибо началь­ники в разумном распределении добычи нашли средство сде­лать ее полезной ему.

Рим не был торговым городом, в нем почти не было реме­сел; грабеж был единственным способом обогащения его граждан.

В самом грабеже соблюдалась известная дисциплина; он производился приблизительно в том же порядке, какой мы видим теперь у крымских татар.

Добыча считалась общей, и ее распределяли между солда­тами; ничего не пропадало, потому что до отправления на войну каждый давал клятву, что он ничего не похитит из до­бычи в свою личную пользу. А римляне добросовестнее всех пародов в мире соблюдали клятву, которая всегда была дви­жущей силой их военной дисциплины.

Наконец, граждане, которые оставались в городе, также пользовались плодами победы. Часть земель побежденного народа подвергалась конфискации, причем она делилась на две доли: одна продавалась в пользу государства, другая же распределялась между бедными гражданами, которые обязаны были выплачивать ренту в пользу республики.

Консулы, которым декретировали триумф только в том случае, если они совершили завоевание или одержали победу, вели войну чрезвычайно стремительно, они шли прямо на врага, и сила вскоре решала участь войны.

Рим находился в состоянии непрерывной и жестокой войны; но нация, которая все время ведет войну, нация, у ко­торой война служит принципом правительства, неизбежно должна погибнуть или же восторжествовать над всеми дру­гими нациями, которые как во время войны, так и во время мира не приспособлены в такой степени к ведению наступа­тельной или оборонительной войны.

Благодаря этому римляне приобрели глубокие познания в военном искусстве. При кратковременных войнах большинство примеров пропадает даром; мир дает другое направление мыс­лям, люди забывают не только свои ошибки, но даже и свои подвиги.

Другое следствие принципа непрерывной войны состояло в том, что римляне всегда заключали мир только в качестве победителей. Действительно, какой смысл был заключать по­зорный мир с одним народом для того, чтобы затем напасть на другой народ?

Руководствуясь этой идеей, они увеличивали свои требо­вания по мере того, как терпели поражения. Этим они повер­гали в ужас своих победителей и ставили самих себя в такое положение, которое настоятельно требовало от них победы.

Так как они все время подвергались опасности самого ужасного мщения, то настойчивость и мужество стали для них необходимыми добродетелями. Эти добродетели сливались у них воедино с любовью к себе, к своей семье, к своему отече­ству, словом, ко всему самому дорогому для человека.

Народы Италии совершенно не умели тогда пользоваться осадными машинами; более того, так как солдаты не получали жалования, то их нельзя было долго удерживать для осады на одном месте, поэтому очень немногие войны вели к решительному исходу. Сражались только для того, чтобы разграбить лагерь неприятеля или его земли; после этого как побе­дитель, так и побежденный возвращались обратно в свои го­рода. Это увеличивало сопротивление народов Италии и в то же время делало римлян более настойчивыми в их стремле­нии покорить эти народы; это доставило римлянам такие победы, которые не испортили их и оставили при всей преж­ней бедности.

Если бы они быстро покорили все соседние города, то при нашествиях Пирра, галлов и Ганнибала3 они уже находились бы в состоянии упадка. Они испытали бы участь почти всех народов в мире, перейдя слишком быстро от бедности к богат­ству и от богатства к испорченности.

Но Рим, прилагая все время усилия и неизменно встречая препятствия, заставлял народы чувствовать свое могущество, не имея возможности распространить его; в пределах узкого круга он упражнялся в добродетелях, которые должны были стать роковыми для вселенной.

Не все народы Италии были одинаково воинственны: туски были изнежены богатством и роскошью, тарентинцы, ка-пуанцы, жители почти всех городов Кампании и Великой Гре­ции томились в бездействии и предавались наслаждениям. Но латины, герники, сабины, эквы и вольски страстно любили воину; они жили вокруг Рима, оказывали ему отчаянное со­противление и стали его учителями в упорстве.

Латинские города были колониями Альбы, основанными Латином Сильвием. Жители их имели общее происхождение и общие обряды с римлянами. Сервий Туллий побуждал их строить в Риме храм, который должен был стать центром объединения двух пародов. После того как латины потерпели поражение в большой битве у озера Регилла, они принуждены были вступить в союз с римлянами и заключить с ними воен­ный договор.

В течение непродолжительной тирании децемвиров с оче­видностью обнаружилось, до какой степени величие Рима было связано с его свободой. Государство как будто потеряло душу, оживлявшую его.

В городе оставалось только два рода людей: одни терпели рабство, а другие в своих частных интересах стремились на­вязать его народу. Сенаторы удалились из Рима как из чужого города, и соседние народы не встречали никакого сопротив­ления.

После того как сенат нашел способ платить жалование солдатам, была предпринята осада Вей, длившаяся десять лет. Римляне стали более искусными, они нашли новый способ ведения войны, их успехи стали более блестящими, они лучше

использовали свои победы, сделали более крупные завоевания, основали больше колоний, наконец, взятие Вей было своего рода революцией.

Но положение их не стало более легким. Правда, они на­несли жестокие удары тускам, эквам и вольскам; но из-за этого их союзники —латины и герники, — имевшие то же ору­жие, что и они, и введшие у себя ту же дисциплину, покинули их; туски образовали лиги, а самниты, наиболее воинственные из всех народов Италии, вступили с ними в ожесточенную войну.

После того как сенат стал выплачивать жалование солда­там, он перестал распределять между ними земли побежден­ных народов. Он возложил на последних другие обязанности: так, например, он обязал их выплачивать солдатам жалова­ние в течение определенного времени, снабжать их хлебом и одеждой.

Взятие Рима галлами нисколько не ослабило его сил: ар­мия, скорее рассеянная, чем побежденная, удалилась почти целиком в Вейи; народ спасся в соседних городах; пожар уничтожил только несколько пастушеских хижин.

ГЛАВА  II О военном искусстве у римлян

Так как римляне предназначали себя к войне и считали ее единственным истинным искусством, то они сосредоточили весь свой ум и все свои мысли на том, чтобы усовершенство­вать это искусство. Без сомнения, говорит Вегеций, некий бог внушил им устройство легиона.

Они считали, что нужно дать солдатам легиона более силь­ное и более тяжелое наступательное и оборонительное ору­жие, чем оружие любого другого народа.

Но так как на войне приходится делать много такого, на что не способен тяжело вооруженный солдат, то они вклю­чили в легион легкий отряд, который мог выходить из легиона, чтобы завязать битву, и отступать обратно, когда этого требо­вала необходимость. Легион имел еще кавалерию, стрелков и пращников, которые должны были преследовать бегущих и закреплять победу; он защищался всевозможными военными машинами, которые возил за собой; когда легион окапывался, то он представлял собой, как говорит Вегеций, нечто вроде укрепленного лагеря.

Римляне должны были особенно закалить себя, чтобы но­сить такое оружие, тяжести которого не мог выдержать обыкновенный человек. Они достигали этого благодаря непре-

рывному труду, укреплявшему организм, и благодаря упраж­нениям, развивавшим в них ловкость, которая есть не что иное, как правильное распределение своих сил.

Мы замечаем теперь, что наши армии теряют очень много людей вследствие того, что солдат заставляют слишком много работать; между тем римляне сохраняли свои войска именно благодаря усиленному труду. Я думаю, это объясняется тем, что они трудились непрерывно, в то время как наши солдаты от чрезмерного труда сразу переходят к полнейшему безделью: это и губит их больше всего.

Здесь я считаю нужным привести то, что наши авторы говорят о воспитании римских солдат. Их приучали ходить военным шагом, т. е. проходить в пять часов 20 миль, а иногда и 24. Во время этих маршей их заставляли нести на себе тя­жести, весившие 60 ливров. Их приучали бегать и прыгать в полном вооружении; во время этих упражнений они имели при себе мечи, дротики и стрелы, имевшие двойной вес по сравне­нию с обыкновенными; эти упражнения производились систе­матически.

Военной школой служил не только лагерь; в городе нахо­дилась площадь, где упражнялись граждане (Марсово поле). После военных занятий они бросались в Тибр, чтобы совер­шенствоваться в плавании и смывать с себя пыль и пот.

Мы теперь не имеем правильного представления о телес­ных упражнениях; мы пренебрежительно относимся к чело­веку, который слишком много занимается ими, потому что большинство этих упражнений не имеет другой цели, кроме развлечения. Но у древних все они, вплоть до танцев, состав­ляли часть военного искусства.

У нас даже дошло до того, что слишком большая ловкость в употреблении того оружия, которым мы пользуемся на войне, стала казаться чем-то смешным; ибо, после того как вошли в обычай поединки, фехтование стало рассматриваться как наука забияк или трусов.

Те, кто критикует Гомера 4 за то, что он восхваляет в своих героях силу, ловкость или проворство, должны находить смеш­ным и Саллюстия, который хвалит Помпея за то, что он состя­зался с другими в беге, прыганий и ношении тяжестей.

Всякий раз, когда римляне считали, что им угрожает опас­ность или хотели исправить какой-либо ущерб, они начинали укреплять военную дисциплину. Когда нужно было объявить войну латинам — народу, столь же воинственному, как они сами, — Манлий позаботился о повышении авторитета коман­дования и подверг казни своего сына за то, что тот победил врага вопреки его приказу. После поражения римлян при Нуманции Сципион Эмилиан немедленно лишил солдат всего,

что приводило их к изнеженности. Когда римские легионы прошли под игом в Hiyмидии, Метелл исправил этот позор тем, что восстановил старую дисциплину. Чтобы победить кимвров и тевтонов, Марий 5 начал с того, что отвел течение рек; точно так же Сулла заставил солдат своей армии, устрашившихся войны против Митридата, работать так много, что солдаты потребовали повести их в бой, суливший конец их мучениям.

Публий Мазика заставил своих солдат без всякой нужды строить флот; опасались праздности больше, чем врагов.

Авл Геллий неубедительно объясняет обычай римлян пускать кровь солдатам, совершившим какое-либо преступле­ние. Истинная причина этого состояла в том, что поскольку сила составляла главное достоинство солдата, ослабить его значило унизить его.

Столь закаленные люди обыкновенно отличались хорошим здоровьем. Древние авторы не отмечают больших потерь от болезней в римских армиях, воевавших в странах с самыми различными климатами, между тем современные армии, ни разу не побывав в бою, можно сказать, тают в течение кам­пании.

У нас очень часты случаи дезертирства, ибо солдат наби­рают из самых подонков каждой нации; так что нет ни одной нации, которая имела бы известные преимущества перед дру­гими в этом отношении или считала бы, что она их имеет. У римлян дезертирство происходило реже; солдаты, набирав­шиеся из среды столь надменного и гордого народа, столь уве­ренного в том, что он должен господствовать над другими, не могли унизиться до такой степени, чтобы желать перестать быть римлянами.

Так как армии римлян были немногочисленны, то их легко было снабжать продовольствием: командир мог лучше знать своих солдат и скорее замечать ошибки и нарушения военной дисциплины.

Закалка, приобретенная благодаря упражнениям, и пре­красные дороги, построенные римлянами, делали их способ­ными быстро совершать большие марши. Их внезапное появ­ление приводило в ужас врагов; излюбленным приемом их было атаковать после того, как они потерпели поражение, когда их враги становились беспечными вследствие победы.

В наших современных сражениях отдельный воин пола­гается на толпу; но всякий римлянин, более сильный и зака­ленный в боях, чем его враг, рассчитывал всегда на самого себя; он имел природную храбрость, т. е. ту добродетель, ко­торая состоит в. сознании своих собственных сил.

Римские отряды были всегда в высшей степени дисципли­нированны, поэтому даже в самом неудачном сражении редко

случалось, чтобы они не сплотились на том или ином участке или чтобы не возникло расстройство в рядах врагов. Вот почему в их истории мы все время видим, что, если даже иной раз враги и одерживали верх над ними благодаря своему чис­ленному перевесу или боевому пылу, в последнем счете рим­ляне все-таки всегда вырывали победу из рук неприятеля.

Они обращали главное внимание на исследование того, в чем неприятель мог превосходить их, и быстро наводили по­рядок в этой области. Они приучались видеть кровь и раны в гладиаторских играх, которые они переняли у этрусков.

Острые мечи галлов, слоны Пирра захватили их врасплох только в первый раз. Они усилили свою кавалерию сначала тем, что уничтожили поводья, дабы ничто не могло противо­стоять их натиску; затем они присоединили' к ней велитов. Когда они познакомились с испанским мечом, то отказались от своего. Они одержали верх над искусством лоцманов бла­годаря изобретению машины, описанной Полибием 6. Наконец, как говорит Иосиф, во время войны они размышляли, во время мира упражнялись.

Если какая-либо нация имела в чем-либо преимущество перед ними по своей nip ироде или благодаря своим учрежде­ниям, то они вскоре перенимали его. Так, они сделали все, чтобы иметь нумидийских лошадей, критских лучников, ба-леарских пращников, родосские суда.

Наконец, ни одна нация не подготовляла войну так благо­разумно и не вела ее так отважно.

ГЛАВА   III Каким образом римляне смогли возвыситься

Так как теперь народы Европы имеют почти одинаковое военное искусство, то же оружие, ту же дисциплину, тот же способ ведения войны, то поразительная судьба Рима нам кажется непонятной. Далее, теперь имеется такая диспропор­ция между силами, что маленькому государству невозможно своими собственными силами выйти из того смиренного поло­жения, в какое его поставило провидение.

Это требует размышления; без него мы будем наблюдать события, не понимая их. Если мы не поймем разницы между положением римлян и новых народов, то при чтении древней истории нам покажется, что перед нами люди какой-то другой породы.

Многолетний опыт доказал Европе, что государь, имею­щий миллион подданных, не может содержать войско, пре­вышающее 10 тысяч человек, не губя своего собственного государства,   поэтому   только   великие   нации    могут   иметь

армию.

Но не так обстояло дело в древних республиках, ибо про­порция между количеством солдат и остального населения, ко­торая теперь равняется одной сотой, тогда легко могла быть доведена до восьми сотых.

Основатели древних республик разделили землю между гражданами поровну; одного этого было достаточно, чтобы народ был могущественным, т, е. составлял благоустроенное общество; благодаря этому же он имел хорошую армию, ибо каждый был кровно заинтересован в том, чтобы защищать свое отечество.

Когда законы перестали строго соблюдаться, дела   дошли до такого состояния, в каком они   находятся   сейчас у   нас. Жадность одних и расточительность других привели к тому, что земли перешли в руки немногих;   вскоре   появились   ре­месла, обслуживавшие взаимные нужды как богатых,  так   и бедных. В результате почти не осталось ни граждан, ни сол­дат, ибо участки земли, предназначавшиеся сначала   для   со­держания солдат, теперь должны были кормить рабов и ре­месленников, ставших орудиями роскоши   новых   владельцев. Но государство, которое должно существовать,   несмотря   на царящий в нем беспорядок, обречено на гибель,   если в нем не будет солдат. До того как началась эта порча нравов, пер­воначальные доходы государства делились между солдатами, т. е. свободными земледельцами. Но, когда нравы в республике испортились, земли перешли тотчас к богачам, которые отдали их рабам и ремесленникам;  известная часть   их   доходов   в форме налогов употреблялась для содержания солдат.

Но эти люди совершенно не годились для ведения войны: они были трусливы и уже испорчены роскошью городов, а часто даже и самим своим искусством. Кроме того, так как по существу они не имели отечества и всюду могли употреблять свое искусство, им нечего было терять или сохранять.

Перепись  Рима,    произведенная   через    некоторое   время после изгнания царей, и перепись Афин,   произведенная Де-метр нем Фалернским, показали, что оба города имели почти одинаковое число жителей:   Рим — 440   тысяч,   а   Афины — 431 тысячу. Но перепись Рима была произведена в то время, когда он находился в самом цветущем состоянии, перепись же Афин — тогда, когда город подвергся уже полной порче. Число взрослых граждан составляло в Риме четверть его населения, в Афинах же — менее одной двадцатой. Таким образом, могу­щество Рима относилось к   могуществу   Афин в   эти   разные эпохи приблизительно так, как одна четверть к   одной   два­дцатой. Это значит, что Рим был в 5 раз сильнее, чем Афины.

В эпоху царей Агиса и Клеомена Спарта вместо 9 тысяч граждан, которых она имела в эпоху Ликурга 7, насчитывала всего 700, причем не больше 100 из них владело землями, остальные составляли трусливую чернь. Эти цари возобновили старые законы, и Спарта восстановила свое первоначальное могущество и стала грозной для всех греков.

Равное распределение земель дало Риму возможность выйти из своего первоначального ничтожества, что стало осо-бенно заметно, когда он подвергся порче.

Он был маленькой республикой, когда латины отказали ему в той военной помощи, которую они обязаны были предо­ставить ему; и все же город тотчас же выставил в поле десять легионов. «Вряд ли Рим, — говорил Тит Ливии 8, — для кото­рого теперь тесен стал весь мир, мог бы сделать то же самое, если бы неприятель внезапно появился перед его стенами: вер­ный признак того, что мы вовсе не возвысились, но что мы только увеличили роскошь и богатства, которые расслабляют нас».

«Скажите мне,— обращался Тиберий Гракх9 к знатным,— кто ценнее—гражданин или вечный раб, солдат или человек, неспособный к войне? Неужели вы согласны ради того, чтобы иметь на несколько десятин больше земли, чем все прочие граждане, отказаться от надежды покорить остальную часть мира или подвергнуться той угрозе, что те земли, которые вы отказываетесь дать нам, будут захвачены врагами?»

ГЛАВА  IV

1. О галлах. — 2. О Пирре. — 3. Параллель между Карфагеном и   Римом.— 4. Война против Ганнибала

Римляне много воевали с галлами. Оба народа отличались одинаковой любовью к славе, презрением к смерти, упорным стремлением к победе. Но оружие у них было различное: щит у галлов был маленький, а меч — плохой, поэтому римляне относились к ним приблизительно так, как в последние века испанцы относились к мексиканцам. Но удивительно, что те народы, которых римляне побеждали почти во всех странах и во все эпохи, допускали уничтожать себя один за другим, даже не попытавшись узнать причину своих несчастий и предупре­дить ее.

Пирр начал войну с римлянами в ту эпоху, когда они были способны противостоять ему и учиться у него, на его победах; он научил их окапываться, выбирать место для лагеря и раз­бивать его, он приучил их к слонам и подготовил их н более серьезным войнам,

Величие Пирра состояло только в его личных достоинствах. Плутарх *° говорит, что он принужден был вести македонскую войну, потому что у него не было средств содержать шесть тысяч пехотинцев и 500 коней. Этот государь, глава малень­кого государства, о котором после него больше ничего не было слышно, был авантюристом, непрестанно затевавшим различ­ные предприятия, потому что он мог существовать только в качестве искателя приключений.

В союзном ему Таренте учреждения его лакедемонских предков уже сильно выродились. Он мог совершить великие дела и при помощи самнитов, но римляне их почти уничто­жили.

Карфаген разбогател раньше Рима и пришел в упадок также раньше его; так, в то время как в Риме общественные должности предоставлялись только на основании добродетели и не приносили никакой другой выгоды, кроме почестей и предпочтения при исполнении обязанностей, в Карфагене все, что государство могло предоставить частным лицам, продава­лось и всякая услуга, оказанная частными лицами, оплачива­лась государством.

Тирания государя не столь губительна для государства, как равнодушие к общему благу в республике. Преимущество свободного государства состоит в том, что в нем доходы лучше распределяются; но что же сказать, если они распре­деляются хуже? Преимущество свободного государства со­стоит также в том, что в нем нет фаворитов; но если дело обстоит не так, если, вместо того чтобы обогащать друзей и родственников государя, приходится обогащать друзей и род­ственников всех тех, кто принимает участие в правительстве, тогда все погибло. Обход законов оказывается более опас­ным, чем нарушение их государем, который как первый гражданин государства всегда больше всех заинтересован в его сохранении.

Старинные нравы, бедность, почти вошедшая в обычай, уравнивали в Риме все состояния. Но в Карфагене частные лица обладали царскими богатствами.

Из двух партий, господствовавших в Карфагене, одна всегда хотела мира, другая — войны; в результате невоз­можно было ни наслаждаться миром, ни хорошо вести войну.

В то время как в Риме война объединяла все интересы, в Карфагене она их еще больше разделяла.

В монархиях раздоры легко прекращаются, потому что государь обладает принудительной властью, которая укрощает обе партии. В республиках они более длительны, потому что зло поражает обычно ту самую власть, которая могла бы его устранить.

В Риме, управлявшемся посредством законов, народ позво­лял, чтобы сенат руководил внешними делами. В Карфагене, управлявшемся посредством злоупотреблений, народ хотел все делать сам.

Карфаген, воевавший с бедностью Рима при помощи своего богатства, по этой самой причине находился в худшем поло­жении: золото и серебро истощаются, но добродетель, по­стоянство, сила и бедность никогда не истощаются.

Римляне были честолюбивы вследствие своей гордости, карфагеняне же — вследствие своей жадности; одни хотели господствовать, другие же — приобретать; непрерывно подсчи­тывая издержки и прибыль, карфагеняне вели все время войну без любви к ней.

Проигранные сражения, уменьшение населения, упадок торговли, истощение государственной казны, возмущения со­седних наций могли заставить Карфаген принять самые жесто­кие условия мира. Но Рим никогда не считался с выгодами и потерями, он думал только о своей славе. Он не представ­лял себе, что он может существовать, не господствуя, и по­этому никакие надежды или опасения не заставили бы его принять такой мир, в котором не он диктует условия против­нику.

Нет ничего могущественнее такой республики, где законы соблюдаются не вследствие страха или разумных соображе­ний, по вследствие страстной привязанности к ним, как это было в Риме и Лакедемопе, ибо тогда к мудрости хорошего правительства присоединяется вся та сила страсти, которой может обладать партия.

Карфагеняне пользовались иностранными войсками, рим­ляне употребляли свои собственные армии. Так как римляне всегда смотрели на побежденных как на средство для буду­щих триумфов, то они набирали солдат среди всех наро­дов, которых они покорили; и чем больше труда им стоило победить тот или иной народ, тем более достойным они счи­тали его к тому, чтобы включить его в свою республику. Так, мы видим, что самниты, которые были покорены лишь после 24 триумфов, стали поставлять вспомогательные войска Риму; а незадолго до второй пунической войны римляне и их союз­ники, жившие в стране, не превышавшей размерами папскую область или неаполитанское королевство, выставили против галлов армию, состоявшую из 700 тысяч пехотинцев и 70 ты­сяч всадников.

В разгар второй пунической войны Рим имел в полной боевой готовности от 22 до 24 легионов; но, по данным Тита Ливия, численность граждан Рима в то время составлял всего около 137 тысяч человек.

Карфаген употреблял большую часть своих сил для напа­дения, Рим — для защиты. Последний, как мы только что ска­зали, вооружил колоссальное количество людей против галлов и Ганнибала, которые нападали па него; но он посылал только два легиона против самых великих царей; это сделало его силы неистощимыми.

Положение Карфагена в Африке было менее прочное, чем Рима в Италии: последний был окружен 30 колониями, кото­рые представляли собой как бы его передовые укрепления. До битвы при Каннах ни один союзник его не покинул: это про­изошло потому, что самниты и другие народы Италии уже привыкли к его владычеству.

Большинство городов Африки, будучи слабо укреплены, тотчас же сдавалось всякому, появлявшемуся перед их сте­нами. Все, кто там высаживался, — Агафокл, Регул, Сци­пион — тотчас же повергали Карфаген в отчаяние.

Можно считать, что только плохое правительство ответ­ственно за все то, что произошло с карфагенянами во время войны, которую вел против них первый Сципион. Их город и даже их армия терпели голод, в то в;ремя как римляне имели все в изобилии.

У карфагенян армии, потерпевшие поражение, становились более своевольными; они иногда распинали на кресте своих генералов и наказывали их за свою собственную трусость. У римлян консул подвергал казни каждого десятого в армии, бежавшей перед неприятелем, и снова вел ее в бой.

Правление карфагенян было очень суровое; они так сильно притесняли народы Испании, что, когда туда пришли римляне, их встретили как освободителей. Если мы примем во внимание громадные суммы, которые карфагеняне затратили на ведение войны, окончившейся их поражением, то мы убе­димся, что несправедливость мало сберегает и что она не до­стигает даже тех целей, которые она себе ставит.

После того как была основана Александрия, торговля Карфагена значительно сократилась. В древнейшие времена суеверие, можно сказать, изгоняло иностранцев из Египта, так что, когда персы покорили его, они думали только о том, чтобы ослабить своих новых подданных. Но при греческих ца­рях Египет завладел почти всей, торговлей мира, а торговля Карфагена начала приходить в упадок.

Госуда|рства, основанные благодаря торговле, могут суще­ствовать долго, если ведут себя скромно; но они суще­ствуют недолго, если становятся великими. Они возвышаются постепенно и незаметно, ибо они не совершают ничего такого, что заставило бы говорить о них и показало бы их могуще­ство. Но когда они становятся настолько сильными, что это уже невозможно более скрыть, все стремятся лишить их преимущества, которого они добились, так сказать, обманом. Карфагенская кавалерия была лучше римской по двум причинам: во-первых, нумидийские и испанские кони были лучше итальянских, во-вторых, римская кавалерия была плохо вооружена. Это видно из того, что, по словам Полибня, рим­ляне изменили свой способ ведения войны только во время тех войн, которые они вели в Греции.

В первой пунической войне Регул был разбит, как только карфагеняне выбрали для битвы равнину, где могла сражаться их кавалерия; во второй пунической войне своими главными победами Ганнибал был обязан нумидийцам.

Сципион лишил карфагенян этого преимущества, когда он покорил Испанию и заключил союз с Масиниссой: как раз нумидийская кавалерия выиграла битву при Заме и закон­чила войну.

Карфагеняне были более опытны на море и лучше умели управлять кораблями, чем римляне. Но мне кажется, что это преимущество тогда не имело такого значения, какое оно имело бы теперь.

Древние, не имея компаса, могли плавать только у берегов, поэтому они пользовались только гребными судами, милень­кими и плоскодонными; почти все рейды служили для них портами; лоцманское искусство было очень несовершенным, так что управление кораблями имело очень небольшое значе­ние. Так, Аристотель u говорит, что нет нужды в особой про­фессии моряков, так как имеется достаточно земледельцев, которые могут их заменить.

Морское искусство было столь несовершенным, что при помощи тысячи весел добивались таких же результатов, как теперь при помощи ста.

Большие суда были неудобны в том отношении, что гребцы двигали их с трудом, в силу чего они не могли совершать необходимых поворотов. В битве при Акции Антоний сделал пагубный опыт: его большие суда не могли быстро поворачи­ваться, между тем как Август со своими более легкими су­дами нападал па него со всех сторон.

Суда у древних народов были гребные. Более легкие суда без труда ломали весла более крупных, которые тогда стано­вились неподвижными громадами, подобно тому как ими ста­новятся наши суда, лишенные парусов.

После изобретения компаса морское дело изменилось: весла вышли из употребления, корабли стали удаляться от берегов, начали строить большие суда, их механизм стал бо­лее сложным, искусство управления кораблем—более совер­шенным.

Изобретение пороха привело к таким следствиям, о ко­торых раньше и не подозревали: сила морских армий более чем когда-либо стала зависеть от морского искусства. Необ­ходимо было построить большие корабли, которые могли бы выдерживать обстрелы из пушек и уклонялись бы от более сильного огня. Но по мере увеличения размера кораблей должно было совершенствоваться и морское искус­ство.

Маленькие суда древних внезапно сцеплялись друг с дру­гом, и между солдатами завязывалось сражение; на кораблях помещали целую сухопутную армию: в морской битве, в кото­рой победили Регул с его товарищами, 130 тысяч римлян сражалось против 150 тысяч карфагенян. В то время солдаты играли главную роль, а матросы — второстепенную; теперь же солдаты ничего не значат или же значат очень мало, а матросы — много.

Победа консула Дуилия показала эту разницу. Римляне не имели никаких познаний в искусстве мореплавания. Когда у их берегов карфагенская галера села па мель, они воспользо­вались ею как моделью для того, чтобы построить новую. В три месяца они обучили матросов, построили флот, осна­стили и вооружили его; он был спущен в море, встретился с карфагенским флотом и разбил его.

Современному государю не хватило бы целой жизни для того, чтобы построить флот, способный сражаться против дер­жавы, которая уже господствует на море. Это, может быть, единственная область, где деньги оказываются бессильными. И если в наши дни одному великому государю это удалось, то опыт других доказал, что этим примером можно больше вос­хищаться, чем подражать ему.

Вторая пуническая война настолько известна, что ее знает каждый. Когда мы рассматриваем множество препятствий, которые встали перед Ганнибалом и были преодолены этим необыкновенным человеком, то мы видим самое прекрасное зрелище, которое нам доставила древность.

Рим проявил чудеса стойкости. После поражений при Те­сине, Требии и Тразимене, после еще более рокового пораже­ния при Каппах он не попросил мира, несмотря на то, что был покинут почти всеми народами Италии. Сенат неукоснительно соблюдал древние принципы; в войне с Ганнибалом он дей­ствовал так же, как когда-то в войне с Пирром, с которым он отказывался вести переговоры, пока тот находился в Италии. Я нахожу у Дионисия Галикарнасского 12, что при переговорах с Кориоланом сенат заявил, что он никогда не нарушит ста­ринных обычаев, согласно которым римский народ не может заключать мира с неприятелем, находящимся на его земле; но если вольски отступят, тогда он удовлетворит все их спра­ведливые требования.

Рим был спасен силою своего строя. После битвы при Кан­нах не позволили даже женщинам проливать слезы; сенат отказался выкупать пленных; жалкие остатки армии были по­сланы воевать в Сицилию; никому не выдавали вознагражде­ния и не воздавали никаких воинских почестей, пока Ганни­бал не был изгнан из Италии.

С другой стороны, консул Теренций Варрон позорно бежал вплоть до Венузии. Этот человек самого низкого про­исхождения был избран консулом только для того, чтобы оскорбить знать. Но сенат не захотел воспользоваться этим злосчастным триумфом; он видел, как важно ему было в дан­ном случае завоевать доверие парода; он вышел навстречу Варрону и поблагодарил его за то, что тот не отчаялся в спа­сении республики.

Самыми гибельными для государства являются обычно не действительные потери, понесенные в битве (т. е. несколько тысяч человек), но воображаемые потери и упадок боевого духа, лишающий государство даже тех сил, которые оставила ему фортуна.

Есть такие вещи, которые все повторяют, потому что они уже были кем-то когда-то сказаны. Принято считать, что Ган­нибал совершил большую ошибку, не осадив Рима после битвы при Каннах. Действительно, город был сначала охва­чен сильным испугом; но уныние воинственного парода почти всегда обращается в мужество в отличие от уныния низмен­ной черни, которая чувствует только свою слабость. Осада Рима кончилась бы неудачно для Ганнибала; доказательством этому служит то, что Рим оказался в состоянии послать повсюду подкрепления.

Говорят еще, что Ганнибал сделал большую ошибку, от­ведя свою армию в Капую, где она изнежилась; но при этом не доходят до настоящей причины. Разве солдаты этой армии, разбогатевшие после стольких побед, не нашли бы повсюду Капуи? Александр13, командовавший собственными поддан­ными, в подобном же случае прибег к приему, которым не мог воспользоваться Ганнибал, имевший только наемные отряды: он велел поджечь обоз и таким образом уничтожил как богат­ства солдат, так и свои собственные. Говорят, что Кули Хан после победы над индийцами позволил солдатам взять только по 100 рупий денег.

Сами победы Ганнибала начали изменять судьбу этой войны. Он не был послан в Италию магистратами Карфа­гена; он получил очень мало подкреплений либо вследствие зависти со стороны противной партии, либо вследствие слишком большого доверия со стороны другой. Пока он имел при себе всю свою армию, он разбивал римлян; но, когда ему пришлось оставлять гарнизоны в городах, защищать своих союзников, осаждать крепости или заставлять римлян снимать осаду с крепостей, его силы оказались недостаточными, и он мало-помалу потерял значительную часть своей армии. Одер­живать победы легко, потому что их одерживают при помощи всех своих сил; но их трудно сохранять, потому что для этого приходится (употреблять только часть своих сил.

ГЛАВА V

О состоянии  Греции, Македонии,  Сирии и  Египта после поражения Карфагена

Я думаю, что Ганнибал высказал очень мало остроумных изречений, в особенности благоприятных для Фабия или Мар-целла и неблагоприятных для него самого. Мне жаль, когда я вижу, как Тит Ливии украшает титанов античности цветами; я бы предпочел, чтобы он поступал подобно Гомеру, который не заботится об украшении своих героев, но так хорошо за­ставляет их действовать.

Во всяком случае следовало бы, чтобы те речи, которые приписывают Ганнибалу, были разумными. Если бы, узнав о поражении своего брата, он действительно признался, что предвидит разрушение Карфагена, то это было бы лучшим средством, чтобы привести в отчаяние народы, доверившиеся ему, и лишить мужества армию, ожидавшую великих наград после окончания войны.

Так как все армии, которые карфагеняне выставили в Испании, Сицилии и Сардинии, терпели поражения, а враги их все время усиливались, то Ганнибал принужден был пе­рейти к оборонительной войне. Это внушило римлянам мысль перенести войну в Африку, и Сципион высадился в Африке. Его успехи заставили карфагенян призвать обратно из Ита­лии Ганнибала, который плакал от огорчения, уступая римля­нам эту землю, где он одержал столько побед над ними.

Для спасения своего отечества Ганнибал сделал все, что может сделать великий государственный деятель и великий полководец. Не имея возможности принудить Сципиона к миру, он дал битву, где судьба как будто насмеялась над его ловкостью, опытностью и здравым смыслом.

Карфаген получил мир, который был продиктован не вра­гом, но господином. Он обязался выплачивать 10 тысяч талан­тов в течение 50 лет, выдать заложников, передать римлянам свои суда и своих слонов, не' объявлять никому войны без
согласия римского народа; желая окончательно унизить Кар­фаген, Рим увеличил могущество его наследственного врага — Масиниссы.

После покорения карфагенян Рим вел только малые войны и одерживал большие победы, в то время как раньше он имел малые победы и вел большие войны.

В эту эпоху существовали как бы два отдельных друг от друга мира. В одном сражались карфагеняне и римляне. Дру­гой терзали раздоры, длившиеся после смерти Александра; там совершенно не думали о том, что делалось на Западе; ибо, хотя Филипп, царь Македонии, и заключил союз с Ганниба­лом, договор этот не имел почти никаких последствий; этот государь, оказавший очень слабую поддержку карфагенянам, по отношению к римлянам обнаружил лишь бесполезное недоброжелательство.

Когда два великих народа ведут долгую и упорную войну, то часто оказывается плохим политиком тот, кто думает, что может при этом оставаться спокойным наблюдателем, ибо тот из двух народов, который оказывается победителем, предприни­мает новые войны, и нация, состоящая из солдат, начинает сра­жаться против народов, которые состоят только из граждан.

Это обнаружилось очень ясно в ту эпоху: ибо, как только римляне покорили карфагенян, они напали на другие народы и появились во всех странах с тем, чтобы все захватить.

На Востоке тогда существовали только четыре державы, способные сопротивляться римлянам: Греция, македонское царство, Сирия и Египет. Рассмотрим, каково было состояние этих двух первых держав, ибо римляне начали с того, что по­корили их первыми.

В Греции тогда было три значительных народа: этолийцы, ахейцы и беотийцы; они составляли союзы свободных горо­дов, имели общие собрания и общих начальников. Этолийцы были воинственны, смелы, дерзки, корыстолюбивы, они не держали ни своего слова, ни своих клятв, вели войны по всей земле, подобно тому как это делают пираты на море. Ахейцам все время докучали их соседи или неудобные защитники. Беохийцы, наиболее тупые из всех греков, меньше всех участво­вали в общих делах. Руководствуясь исключительно чувством мгновенного блага или зла, они не имели достаточно ума для того, чтобы ораторы могли их легко возбуждать. Но наиболее (удивительным является то, что их республика сохранялась при самой анархии.

Лакедемои сохранял свое могущество, т. е. тот воинствен­ный дух, который ему внушили учреждения Ликурга. Фесса-лийцы были в некотором смысле порабощены македонянами. Цари Иллирии были уже совершенно разбиты римлянами.

Акарнания и Лфамания опустошались то войсками Македо­нии, то Этолии. Афиняне, не имевшие' собственных сил и ли­шенные союзников, отныне удивляли мир только своей лестью царям. На ту трибуну, откуда говорил Демосфен 14, оратор поднимался только для того, чтобы предлагать самые позор­ные и самые бесславные декреты.

Впрочем, Греция была страшна благодаря своему положе­нию, силе, множеству городов, количеству солдат, своему государственному строю, нравам, законам; она любила войну, знала военное искусство и была бы непобедимой, если бы была единой.

Она была сильно удивлена действиями Филиппа, Але­ксандра и Антипатра, но не была покорена; и цари Македо­нии, не отказывавшиеся от своих требований и от своих на­дежд, упорно старались поработить ее.

Македония была почти со всех сторон окружена неприступ­ными горами; народы, жившие в ней, больше всех других го­дились к военной службе: они были храбры, послушны, трудо­любивы, неутомимы. Следует думать, что они обязаны этими качествами своему климату, ибо еще и теперь жители этих областей дают самых лучших солдат турецкой империи.

Греция сохраняла некоторый род равновесия: лакедемо­няне бывали обычно союзниками этолийцев, а македоняне — ахейцев. Но прибытие римлян нарушило это равновесие.

Так как цари Македонии не могли содержать многочис­ленного войска, то малейшая неудача была для них очень чув­ствительной. Кроме того, им трудно было возвыситься, так как их намерения не оставались скрытыми: за каждым их ша­гом все время зорко наблюдали. Если они добивались успеха в войнах, предпринятых ради их союзников, то сами союзники считали этот успех злом, которое они стремились немедленно исправить.

Но обычно цари Македонии были искусными государями. Их монархия не принадлежала к числу тех, которые все время движутся по направлению, данному им сначала. Они по­стоянно учитывали опыт, вынесенный ими из военных опасно­стей и внешних дел, и вмешивались во все распри, волновав­шие греков; им нужно было привлекать к себе знать городов, ослеплять народы своими успехами, разделять или объединять интересы; и, наконец, им постоянно приходилось рисковать своей жизнью.

Филипп, заслуживший в начале своего царствования уме­ренностью любовь и доверие греков, вдруг переменился: он стал кровавым тираном в такое время, когда ему надо было быть справедливым по соображениям политики и честолюбия. Он видел хотя издали карфагенян и римлян, силы которых стали громадными; он окончил войну с выгодою для своих союзников—ахейцев и примирился с этолийцами. Егму следо­вало бы подумать об объединении всей Греции под своим ски­петром для того, чтобы помешать чужеземцам водвориться в ней. Но он возбудил ее против себя мелкими захватами; тратя время па защиту мелких интересов, когда встал вопрос о его существовании, он тремя или четырьмя плохими поступ­ками возбудил против себя ненависть и отвращение всех греков.

Этолийцы были более всех раздражены против него. Рим­ляне, воспользовавшись как поводом их желанием мести или, скорее, их безумием, заключив союз с ними, вступили в Гре­цию и вооружили ее против Филиппа.

Этот государь был побежден под Киноскефалами; этой победе отчасти содействовало мужество зтолийцев. Филипп был до такой степени потрясен, что согласился на договор, который в меньшей степени давал ему мир, чем требовал от него отказа от собственных сил. Он вывел свои гарнизоны из всей Греции, выдал свои суда и обязался выплатить тысячу талантов в течение десяти лет.

Полибий с его обычным здравым смыслом сравнивает бое­вой строй римлян с боевым строем македонян, принятым всеми царями — преемниками Александра. Он показывает достоинства и недостатки фаланги и легиона и отдает преиму­щество боевому строю римлян; повидимому, он прав, если су­дить по событиям этой эпохи.

Ганнибал во второй пунической войне с самого начала вооружил своих солдат по римскому образцу, что в значитель­ной степени содействовало тому, что положение римлян стало опасным. Но греки не переменили ни своего оружия, ни своего способа сражаться; они и не подумали отказаться от обычаев, которые принесли им великие победы.

Успех, достигнутый римлянами в войне против Филиппа, был самым крупным шагом по направлению к завоеванию всего Востока. Чтобы утвердиться в Греции, они всеми спосо­бами унижали этолийцев, которые помогли им победить; бо­лее того, они распорядились, чтобы каждый греческий город, который принадлежал Филиппу или какому-либо другому государю, впредь управлялся по собственным законам.

Мы ясно видим, что эти мелкие республики не могли со­хранить свою свободу. Греки предались глупой радости и по­верили, что они на самом деле свободны, потому что Рим объ­явил их свободными.

Этолийцы, которые воображали, что они будут господство­вать над Грецией, заметив, что навязали себе владык, впали в отчаяние; и так как они всегда принимали крайние решения,

то, желая исправить одно безумие другим, они призвали в Грецию Антиоха, царя Сирии, подобно тому как в свое время призвали римлян.

Цари Сирии были самыми могущественными из преемников Александра, ибо они владели почти всеми областями Дария, за исключением Египта; но за это время произошли события, которые в значительной степени ослабили их могущество.

Селевк, основавший империю Сирии, к концу своей жизни покорил царство Лизимаха. Несколько провинций возмутилось во время этого замешательства; образовались царства Пер-гама, Каппадокии и Вифинии. Но эти маленькие робкие госу­дарства считали всегда счастьем для себя унижение своих прежних владык.

Так как цари Сирии взирали всегда с завистью на бла­гополучие египетского царства, то они только и думали, как бы его покорить. Это привело к тому, что, пренебрегая Востоком, они потеряли там много провинций и им очень плохо повино­вались в других.

Наконец, цари Сирии владели верхней и нижней Азией. Но опыт показал, что когда столица и главные силы распо­ложены в нижних провинциях Азии, то нельзя сохранить верх­ние; если же центр империи находится в верхних провинциях, то у государства нет сил удержать нижние провинции. Персид­ская и сирийская империи никогда не были так сильны, как парфянская, которая охватывала только часть провинций двух первых империй. Если бы Кир не победил лидийского царства, а Селевк остался в Вавилоне, отказавшись от приморских провинций в пользу преемников Антигона, то персидская им­перия была бы непобедима для греков, а империя Селевка — для римлян. Чтобы укротить честолюбие людей, природа по­ставила известные границы государствам: когда их перехо­дили римляне, парфяне почти всегда уничтожали их; когда же парфяне осмелились их перейти, то они вскоре принуждены были возвратиться; и в наше время турки, перейдя за эти пре­делы, принуждены были отступить назад.

Цари Сирии и Египта имели в своих странах подданных двоякого рода: победившие народы и побежденные народы. Первыми народами, еще гордившимися своим происхожде­нием, было очень трудно управлять. У них не было духа неза­висимости, побуждающего сбросить иго, но у них было нетер­пение, заставляющее желать переменить господина.

Но главной слабостью сирийского царства был двор, ибо там царствовали преемники Дария, а не Александра. В нем все время господствовали роскошь, тщеславие и изнежен­ность, которые никогда не покидали дворов Азии; зло пере­шло на народ и на солдат и стало заражать и самих римлян, так что время войны против Антиоха стало настоящей эпохой их испорченности.

Таково было положение сирийского царства, когда Антиох, совершивший великие подвиги, начал войну против рим­лян; но он не проявил даже того благоразумия, какое требуется в обычных делах. Ганнибал советовал для возобновле­ния войны в Италии привлечь Филиппа или обеспечить себе его нейтралитет. Антиох не послушался его советов; он по­явился в Греции с малою частью своих сил; он целиком пре­дался своим наслаждениям, как будто желал наблюдать войну, а не вести ее. Будучи разбит, он убежал в Азию, бо­лее испуганный, чем побежденный.

В этой войне Филипп, увлеченный римлянами, как потоком, служил им всеми своими силами и стал инструментом их побед. Его склонили к этому жажда мстить Этолии и опу­стошить ее, обещание, данное ему, уменьшить дань, которую он выплачивал» и оставить ему несколько городов, зависть, ко­торую он испытывал к Антиоху, и, наконец, разные мелкие мотивы. Не осмеливаясь думать о свержении ярма, он думал лишь о том, чтобы смягчить его суровость,

Антиох так плохо оценивал положение, что вообразил, будто римляне оставят его в покое в Азии; но они последо­вали за ним. Он был еще раз побежден и в своем смятении согласился на самый позорный договор, который великий го­сударь когда-либо заключал.

Я не знаю ничего более великодушного, чем решение, при­нятое монархом, царствовавшим в наше время; он соглашался скорее погибнуть под развалинами трона, чем принять такие предложения, которые несовместимы с царским достоинством. Он имел слишком гордую душу, чтобы опуститься ниже того положения, в которое его поставили его несчастия; он хорошо понимал, что корону может укрепить мужество, но не бесчест­ный поступок.

Мы часто видим государей, которые умеют давать сраже­ния; но очень мало таких государей, которые умеют вести войну, которые одинаково хорошо умеют использовать фор­туну и выжидать ее милостей, которые сомневаются до начала предприятия, но уже ничего не боятся, начав его.

После укрощения Антиоха оставались только мелкие дер­жавы, если не считать Египта, который мог быть грозным благодаря своему положению, плодородию почвы, торговле, числу своих жителей, своим морским и сухопутным силам. Но жестокость его царей, их трусость, жадность, слабоумие, ужасное сладострастие сделали их столь ненавистными их подданным, что они большей частью удерживались на троне лишь благодаря покровительству римлян.

В известном смысле можно считать основным законом Египта, что сестры наследовали престол вместе с братьями; а для того чтобы обеспечить единство правления, брат обыкно­венно вступал в брак с сестрой. По трудно представить себе нечто более опасное в политическом отношении, чем подобный порядок престолонаследия, ибо все мелкие домашние ссоры превращались в раздоры внутри государства. Тот из двух, кто питал малейшую обиду против другого, 'вскоре подымал мя­теж среди населения Александрии, многочисленной черни, всегда готовой пристать к тому из царей, который желал ее возмутить. Мало того, киренское и кипрское царства обычно находились в руках других государей той же династии, имев­ших такие же права. Поэтому почти все время имелись царст­вующие государи и претенденты на престол, и положение этих царей на троне всегда было неустойчивым. Цари, чувст­вуя' себя непрочно внутри страны, не имели никакой силы вне государства.

Сила египетских царей, как и других азиатских царей, заключалась в их вспомогательных греческих войсках. Греки были проникнуты духом свободы, чести и славы; кроме того, они непрерывно занимались всякого рода телесными упражне­ниями: в их главных городах были установлены игры, где победители получали венки на глазах у всей Греции; это воз­буждало всеобщее соревнование. Но поскольку в ту эпоху сражались оружием, где успех зависит от силы и ловкости пользующегося им, то нет сомнения, что люди, занимавшиеся такими упражнениями, имели громадное преимущество над варварскими толпами, которых набирали огулом и вели в бой без разбора, как это хорошо видно на армиях Дария.

Чтобы отнять у царей такое войско и без шума лишить их главных сил, римляне сделали следующее: во-первых, они по­степенно'заставили греческие города принять за правило, что без согласия римлян они не могут заключать никакого союза, не могут оказывать помощь или объявлять войну кому бы то ни было;, во-вторых, заключая договоры с царями, они им за­прещали производить наборы среди союзников римлян; таким образом, цари должны были удовольствоваться своими на­циональными войсками.

ГЛАВА  VI Какого поведения придерживались   римляне, чтобы   покорить все народы

При стольких удачах, которые обыкновенно приводят к небрежности, сенат действовал все с той же основательностью; в то время как войска поражали врагов, он держал в повино­вении уже разбитые народы.

Он присвоил себе роль трибунала, который судил все на­роды; по окончании каждой войны он выносил постановления о наказаниях и наградах, которые каждый заслужил. Он отнимал часть земли у побежденного народа с тем, чтобы отдавать ее союзникам. При этом он достигал двух целей: он заставлял теснее примыкать к Риму тех царей, которые не сну-шали ему особых опасений и от которых он мог многого ожи­дать; он ослаблял других, от которых он не мог ожидать ника­кой помощи и которых он должен был сильно опасаться.

Союзниками пользовались, чтобы вести войну с неприяте­лем; но тотчас же после победы в свою очередь расправля­лись с ними. Филипп был побежден при помощи этолийцев, которые вслед за тем были сами уничтожены за то, что при­соединились к Антиоху. Антиох был побежден при поддержке родосцев; но, после того как им дали блестящие награды, они были уничтожены навсегда под тем предлогом, что они потре­бовали заключения мира с Персеем.

Когда римляне имели против себя нескольких противников, они заключали перемирие с более слабым, который считал себя счастливым, получив его, и рассчитывал на некоторое время отсрочить свою гибель.

Когда они вели большую войну, сенат терпеливо выносил всякого рода оскорбления, молчаливо ожидая случая, когда он сможет наказать обидчика. Когда какой-либо парод выда­вал ему виновных, он отказывался их наказывать, предпочи­тая объявлять всю 11ацию_ виновной и сохраняя для себя воз­можность полезного мщения.

Хотя римляне причиняли св.оим врагам громадные бедствия, все же против них не составлялись лиги, ибо тот, кто нахо­дился дальше всех от опасности, не хотел приблизить ее.

Таким образом, им редко объявляли войну, но они всегда ее объявляли в наиболее подходящее время, наиболее выгод­ным для себя способом тому пароду, с которым им было наи­более удобно сражаться. Среди народов, на которых они па-падали, было очень мало таких, которые не выносили бы от них всякого рода оскорблений, лишь бы их оставили в покое.

Так как они «мели обычай говорить всегда в тоне владык, то послы, которых они посылали к народам, которые еще не почувствовали их могущества, обычно встречали плохой прием. Это служило римлянам ^ерным поводом к тому, чтобы объяв­лять войну.

Так как они никогда не заключали мира искренно и стре­мились все захватить, то их договоры, собственно говоря, являлись только перерывами в войне. Они включали в них условия, служившие всегда зародышем гибели государства, которое их принимало: они заставляли выводить гарнизоны n;:

крепостей или ограничивали число сухопутных войск, или тре­бовали выдачи им лошадей и слонов. Если же народ был сильным на море, то они его обязывали сжечь свои корабли, а иногда требовали его выселения из прежнего места вглубь страны.

После того как они уничтожали войска какого-либо госу­даря, они истощали его финансы чрезмерными налогами или данями, которые они взимали под тем предлогом, что он должен оплатить военные расходы; новый род тирании, который заставлял его притеснять своих подданных и терять их любовь.

Когда они заключали мир с каким-либо государем, то брали в качестве заложников кого-либо из его братьев или сыновей. Это давало им возможность по своей прихоти возбу­ждать смуты в его государстве. Имея в своих руках ближай­шего наследника престола, они стращали им сидящего на троне. Если же у них был более далекий родственник царя, то им поль­зовались для того, чтобы возбуждать мятежи среди народов.

Если какой-либо князь или народ отказывался повино­ваться своему государю, то они тотчас же давали возмутив­шемуся титул союзника римского народа, благодаря чему он становился священным и неприкосновенным. Таким образом, не было ни одного царя, даже самого великого, который мог бы быть всегда спокоен'насчет своих подданных или даже на­счет своей семьи.

Несмотря на то, что титул союзника был известным родом рабства, за ним очень гнались, ибо получивший его мог быть уверен, что он будет получать оскорбления только от римлян, и мог надеяться, что эти оскорбления будут не очень значи­тельными. Таким образом, ради того чтобы получить этот титул, народы и цари готовы были оказывать любые услуги и совершать любые низости.

Римляне имели союзников нескольких родов. Одних они делали своими союзниками, даруя им привилегии и уделяя им часть своих выгод, как это было с латинами и герниками. Другие, например колонии, считались их союзниками с самого момента своего основания. С некоторыми они заключали союзы ввиду услуг, оказанных последними, — так было с Масиниссой, Эвменом и Атталом, которые получили от римлян свое государство или обязаны были им своим возвышением. С иными они заключали добровольные договоры, но когда союз длился долго, то союзники постепенно переходили в раз­ряд подданных, как это было с царями Египта, Вифинии и Каппадокии и с большей частью греческих городов. Многим, наконец, они навязывали силой договоры, принуждая их к гдаче, как это было с Филиппом и Антиохом. Ибо они никогда

не заключали мирного договора с врагом, который не согла­шался стать их союзником, а это значит, что каждый покорен­ный ими народ служил орудием к дальнейшим завоеваниям римлян.

Когда они предоставляли некоторым городам пользоваться свободой, то вскоре по их наущению там возникали раздоры между гражданами: одни защищали законы и свободу своей страны, другие же считали, что единственным законом является воля римлян; и так как последние всегда были го­раздо сильнее, то само собой понятно, что подобная свобода существовала только по имени.

Иногда они становились владыками страны под тем пред­логом, что получили ее в наследство. Они вступили в Азию, Вифинию и Ливию на основании завещаний Аттала, Никомеда и Аппиона; Египет был подчинен на основании завещания царя Кирены.

Чтобы не дать крупным государям возможности (усилиться, они не позволяли им вступать в союзы с теми государствами, которые были союзниками римлян, а так как они никогда не отказывались заключить союз с любым соседом могуществен­ного государя, то это условие, включавшееся в мирный до­говор, лишало этого государя всяких союзников.

Кроме того, когда они побеждали какого-либо крупного государя, то заключали с ним мир на условии, что он не"бу-дет иметь права разрешать посредством войны свои споры с союзниками римлян (т. е. обыкновенно со всеми своими сосе­дями). Он обязан был признавать римлян в качестве третей­ского судьи: это отнимало у него возможность воспользоваться в будущем своими военными силами.

Чтобы сохранить за собой исключительное право объявле­ния войны, они лишили этого права даже своих союзников. Как только между последними возникало какое-либо разногла­сие, они отправляли своих послов, которые заставляли их за­ключить мир. Стоит только вспомнить, как они прекратили войну между Атталом и Прусием.

Когда какой-либо государь одерживал победу, которая ча­сто истощала его, тотчас же являлся римский посол, который похищал эту победу из его рук. Среди тысячи примеров можно напомнить случай, когда римляне одним лишь словом изгнали Антиоха из Египта 15.

Зная, в какой степени народы Европы пригодны для войны, они приняли закон, согласно которому ни один царь не имеет права вторгаться в Европу и подчинять себе какой-либо европейский народ. Объявляя войну Митридату, они вы­ставили в качестве главной причины то, что он нарушил это запрещение, покорив некоторые варварские народы Европы.

Если они видели, что два народа ведут между собой войну, причем они не состояли ни с одним из них ни в дружеских, ни во враждебных отношениях, то все же не пропускали слу­чая появиться на сцену и, подобно нашим странствующим рыцарям, всегда принимали сторону более слабого. Как говорит Дионисий Галикарнасский, римляне издавна соблю­дали обычай всегда оказывать помощь тому, кто умолял ид об этом.

Не следует думать, что римляне придерживались этих обычаев только в отдельных случаях; они были основаны на постоянных принципах. Это можно легко доказать, ибо по отношению к самым великим державам они придержива­лись точно тех же правил, какими они руководствовались в начале своей истории по отношению к малым городам, окру­жавшим их.

Они воспользовались Эвменом и Масиниссой для покорения Филиппа и Антиоха, подобно тому как раньше воспользова­лись латинами и герниками для покорения вольсков и тусков; они заставили Карфаген и царей Азии выдать им их флоты, подобно тому как прежде лишили Антий его плоскодонных кораблей; они уничтожили политический и гражданский союз между четырьмя частями Македонии, подобно тому как они когда-то расторгли союз между малыми латинскими городами.

Они всегда придерживались правила разделять силы наро­дов. Ахейская республика состояла из союза свободных горо­дов; сенат объявил, что отныне каждый город будет управ­ляться по своим собственным законам и не будет зависеть от общей власти.

Беотийская республика точно так же представляла собой лигу многих городов. Но так как в войне Рима против Персея одни города поддерживали этого государя, а другие — римлян, то они простили последних, благодаря чему был расторгнут общий союз.

Если бы великий государь, царствовавший в наше время, руководствовался этими правилами тогда, когда государь со­седней страны был свергнут с трона, то он употребил бы все свои силы, чтобы поддержать его и ограничить его власть тем островом, который оставался ему верным; разделив единствен­ную державу, которая могла сопротивляться его намерениям, он извлек бы громадную выгоду даже из несчастья своего союзника 16.

Когда в каком-либо государстве возникали раздоры, рим­ляне немедленно брали на себя роль судей. Благодаря этому они получали уверенность в том, что против них будет высту­пать только та сторона, которую они осудили. Если претен­денты па престол имели общих предков, то они иногда объявляли обоих царями; если же один из них был малолетним, то они решали дело в его пользу и брали на себя его опеку в качестве защитников всего мира. Дошло до того, что цари и пароды стали их подданными, не зная даже точно, на каком юридическом основании; ибо римляне считали, что достаточно было какому-либо народу услышать о них, чтобы тем самым он стал их подданным.

Они никогда не вели войн с отдельными народами, не обес­печив себя предварительно вблизи врага каким-либо союзни­ком, который мог бы посылать им вспомогательные отряды; и так как армия, которую они посылали, никогда не была мно­гочисленной, то они всегда держали вторую армию в провин­ции, расположенной ближе всего к врагу, и третью — в Риме, которая всегда была готова выступить в поход. Таким обра­зом, они рисковали лишь весьма незначительной частью своих сил, в то время как их противник ставил на карту все свои силы.

Иногда они злоупотребляли тонкостью терминов своего языка. Они разрушили Карфаген, ссылаясь на то, что они обещали сохранить государство, но не город. Известно, как были обмануты этолийцы, положившиеся на верность римлян. Римляне заявили, что слова «положиться на верность врага» обозначают потерю всех вещей, людей, земель, городов, хра­мов ц даже гробниц.

Они произвольно толковали даже договоры. Так, когда рим­ляне захотели унизить родосцев, то сказали, что данную родосцам Л и кию следует рассматривать не как дар, но как дру­жественную, союзную Риму страну.

Когда какой-либо из римских генералов заключал мирный договор для спасения своей армии от неминуемой гибели, се­нат, никогда не соглашавшийся ратифицировать этот договор, пользовался этим миром для продолжения войны. Так, когда Юлурта запер римскую армию и затем отпустил ее, положив­шись на договор, то в борьбе против него использовались те самые войска, которые он пощадил. Когда иумаптинцы при­нудили 20 тысяч римлян, умиравших с голоду, попросить мира, то мирный договор, спасший столько граждан, был расторг­нут в Риме, а от ответственности перед общественным мне­нием уклонились тем, что послали к вумантинцам консула, подписавшего договор.

Иногда они заключали мирный договор с государем на спра­ведливых условиях, и когда он выполнял их, они прибавляли такие условия, что ему приходилось снова начинать войну. Так. когда они заставили Югурту выдать им своих слонов, своих лошадей, свои сокровища, бывших у него перебежчиков, они потребовали, чтобы он выдал себя самого; но это составляет самое   ужасное   несчастье  для   государя   и   не   может   быть выставлено в качестве условия заключения мира.

Они, наконец, судили царей за их частные преступления и ошибки. Они выслушивали жалобы тех, кто вступал в спор с Филиппом; отправляли послов для охраны безопасности его противников; выслушивали обвинения Персея в том, что он убил нескольких граждан союзных с Римом городов и вступил в споры с другими.

Так как о славе генерала судили по количеству золота и серебра, которое он приносил при своем триумфе, то побеж­денному врагу ничего не оставляли. Рим все время обога­щался, и каждая война давала ему возможность начать новую.

Все народы, бывшие их друзьями или союзниками, разоря­лись вследствие громадных подарков, которые они приносили римлянам, чтобы сохранить их расположение или сделать еще более благосклонными к себе. Половины тех денег, которые посылали римлянам с этой целью, было бы достаточно, чтобы победить их.

Как владыки вселенной, они присваивали себе все ее сокро­вища; они грабили более справедливо как завоеватели, чем как законодатели. Узнав, что Птолемей, царь Кипра, обладает несметными богатствами, они по предложению одного трибуна приняли закон, согласно которому объявили себя наследни­ками еще живого человека и конфисковали имущество союзного государя.

Корыстолюбие отдельных граждан разграбило все то, что ускользнуло от алчности государства. Судьи и правители продавали свое правосудие царям. Спорящие стороны разо­ряли себя наперебой, чтобы купить всегда сомнительное благоволение судьи против соперника, который еще не оконча­тельно истощил себя, ибо здесь не соблюдалась даже справед­ливость разбойников, которые при совершении своих пре­ступлений соблюдают известную добросовестность. Наконец, государи, зная, что их законные или узурпированные прапа могут быть подтверждены только посредством подкупа, для того чтобы получить деньги, грабили храмы и подвергали конфискации имущества самых богатых граждан; они совер­шали тысячи преступлений для того, чтобы отдать римлянам все сокровища мира.

Но больше всего выгоды Рим извлекал из того уважения, которое он внушал всем народам. Вскоре он заставил замол­чать царей и как бы ошеломил их. Вопрос уже не ставился о степени их власти, ибо сама их личность подвергалась опасно­сти: объявить войну это значило подвергнуться риску плена, смерти или позора при триумфе. Таким образом, цари, жив­шие в неге и роскоши, не осмеливались смотреть прямо в глаза римскому народу; потер я ь мужество, они надеялись терпением и низостью оттянуть наступление тех несчастий, ко­торые им угрожали.

Обратите внимание па поведение римлян. После поражения Атиоха они стали владыками Азии, Африки и Греции, почти не заняв городов. Казалось, они побеждали только ради того, чтобы отдавать. Но они оставались владыками настолько, что, объявляя войну какому-либо государю, они, так сказать, обру­шивали на него тяжесть всей вселенной.

Еще не наступило время овладеть всеми завоеванными странами. Если бы они сохранили за собой города, взятые у Филиппа, то открыли бы глаза грекам. Если бы после второй пунической войны или войны против Антиоха они захватили земли в Африке или в Азии, то они не могли бы сохранить их за собой, ибо победа еще не была окончательно упрочена.

Перед тем как начать повелевать нациями как подданными, следовало подождать, пока они привыкнут повиноваться как свободные и как союзники и постепенно растворятся в рим­ской республике.

Посмотрите на договор, который они заключили с латинами после победы у озера Регилда; он был одним из главных фундаментов их могущества; в нем нет ни одного слова, кото­рое дало бы повод заподозрить их в стремлении к власти.

Они завоевывали постепенно. Когда побеждали какой-либо народ, то удовлетворялись тем, что ослабляли его; ста­вили ему такие условия, которые незаметно подтачивали его; если он поправлялся, его еще больше унижали: он стано­вился подданным, причем нельзя было указать точно, в какой момент это произошло.

Таким образом, Рим, собственно говоря, не был ни монар­хией, ни республикой, но головой тела, состоявшего из всех народов мира.

Если бы испанцы после завоевания Мексики и Перу сле­довали такому же плану, им не нужно было бы все разрушать для того, чтобы все сохранить.

Безумие победителей состоит в том, что они желают навя­зать всем народам свои законы и свои обычаи. Это ни к чему не служит, ибо люди способны повиноваться при всяком роде правления.

Но Рим не предписывал никаких общих законов, поэтому народы не имели между собой никаких опасных связей; они составляли одно тело только в смысле общего повиновения; не будучи соотечественниками, они все были римлянами.

На это можно возразить, что империи, основанные на фео­дальных законах, никогда не были ни прочными, ни сильными. Но нет ничего столь противоположного друг другу, как строй

римского государства и варварских государств. Говоря кратко, можно сказать, что первый был основан на силе, второй — на слабости; в одном случае существовало чрезмерное подчи­нение, в другом — чрезмерная независимость. В государствах, завоеванных германскими нациями, власть находилась в ру­ках вассалов и только право — в руках государя; в Риме все обстояло наоборот.

ГЛАВА VII Почему Митридат мог сопротивляться римлянам?

Из всех царей, на которых нападали римляне, один Ми­тридат защищался мужественно и поставил их в опасное по­ложение.

Его владения были выгодно расположены в военном от­ношении. Они находились по соседству с недоступным Кавка­зом, полным воинственных племен, которых можно было использовать для ведения войны; отсюда его владения рас­пространялись на Черное море, на котором плавали много­численные корабли Митридата. Он все время покупал новые армии у скифов; Азия была открыта для его нашествий; он был богат, потому что его города на Черном море. вели вы­годную торговлю с менее промышленными народами.

Проскрипции, которые вошли в обычай в эту эпоху, при­нудили многих римлян покинуть свое отечество. Митридат, приняв их с распростертыми объятиями, распределил их ме­жду легионами, сформированными им; эти легионы стали лучшими в его армии.

С другой стороны, Рим, терзаемый гражданскими раздо­рами, занятый непосредственно угрожавшими ему несчастьями, отнесся пренебрежительно к азиатским делам: он позволил Митридату распространять свои победы и поправляться после поражений.

Большинство царей погибало именно потому, что они слишком явно обнаруживали свое желание заключить мир. Этим они лишали все другие народы желания разделять с ними опасности, которых они сами так сильно стремились из­бежать. Но Митридат с самого начала показал всему миру, что он является врагом римлян и останется им навсегда.

Наконец, города Греции и Азии, увидев, что иго римлян становится с каждым днем все тяжелее, возложили свои на­дежды на этого варварского царя, который призывал их к свободе.

Такое положение дел привело к трем великим войнам, об­разующим одну из самых прекрасных страниц римской истории, ибо мы здесь видим не государей, уже побежденных наслаждениями и гордостью, как Антиох и Тигран, или стра­хом, как Филипп, Персей и Югурта, но великодушного царя, который в своих несчастьях, подобно льву, видящему свои раны, еще более свирепеет.

Эти войны носят своеобразный характер, потому что все время сопровождаются неожиданными переворотами, ибо, хотя Митридат мог легко возмещать свои потери, однако при неблагоприятном положении дел, когда полководец больше всего нуждается в послушных и дисциплинированных солда­тах, его варварские отряды покидали его. Если он обладал искусством возбуждать народы и подымать мятежи в городах, то ему в свою очередь изменяли его полководцы, его дети и жены. И, наконец, если, с одной стороны, он имел дело с не­способными римскими генералами, то, с другой стороны, про­тив него посылали в разное время Суллу, Лукулла и Помпея.

Этот государь после того, как он разбил римских генера­лов и покорил Азию, Македонию и Грецию, был в свою оче­редь побежден Суллой, заставившим его но мирному договору ограничиться своими прежними владениями. Утомленный рим­скими генералами, став еще раз их победителем и покорите­лем Азии, изгнанный Лукуллом, преследуемый в своей собст­венной стране, он принужден был скрываться у Тигра па. Видя себя побежденным и оставшимся после своего пораже­ния без всяких ресурсов, рассчитывая только на самого себя, он нашел убежище в своих собственных владениях и там вос­становил свои силы.

За Лукуллом последовал Помпеи, и Митридат был побеж­ден; он убегает из своих владений, переправляется через Араке, проходит по земле лазов, подвергаясь многочисленным опасностям; набирая на своем пути войска у варваров, он появляется у Босфора перед своим сыном Махаром, заключив­шим мир с римлянами.

Находясь в отчаянном положении, Митридат составляет план, согласно которому он должен был перенести войну в Италию и пойти походом на Рим с теми же самыми племе­нами, которые покорили римлян несколько веков спустя, и по тому же самому пути, по которому эти племена потом пошли.

Преданный Фарнаком, своим другим сыном, и армией, устрашенной грандиозностью предприятий Митридата и опас­ностями, связанными с ними, Митридат умирает по-царски.

Тогда Помпеи своими быстрыми победами завершил вели­колепное и величественное здание Рима. Он присоединил к своей империи бесчисленные страны, но это больше (увеличило блеск Римской империи, чем ее действительное могущество. Хотя на таблицах, которые несли при его триумфе, было

написано, что он увеличил доходы казны более чем па треть, силы государства не увеличились, а свобода народа оказалась в более угрожаемом положении, чем когда бы то ни было раньше.

ГЛАВА VIII

О раздорах, разделявших все время город

В то время как Рим покорял вселенную, в его собственных стенах происходила скрытая война. Этот пламень был подобен огню вулкана, который выбрасывается тотчас же, как только какая-либо материя увеличивает в нем брожение.

После изгнания царей правление стало аристократическим: все магистратуры и все должности занимали только патри­цианские фамилии, следовательно, они получали также все военные и гражданские почести.

Патриции, желая помешать возвращению царей, стреми­лись увеличить возбуждение в народе. Но они сделали больше, чем желали сами: внушив народу нена'висть к царям, они вну­шили ему безграничное стремление к свободе. Когда царская власть перешла целиком к консулам, народ почувствовал, что не обладает той свободой, столь сильную любовь к которой желали ему внушить; поэтому он старался ослабить консу­лат, назначать плебейских магистратов и занимать курульные должности наравне со знатными. Патриции принуждены были уступить всем его требованиям, ибо в городе, где бедность считали общественной добродетелью и презирали богатство — тайный путь к приобретению власти, — рождение и знатность не обладали значительными преимуществами. Власть должна была перейти к большинству народа, и аристократическое го­сударство постепенно превратилось в демократическое.

Те, кто повинуется царю, меньше терзаются завистью и ревностью, чем те, кто живет при режиме наследственной ари­стократии. Государь так далек от своих подданных, что они его почти не видят; он так сильно возвышается над ними, что они не могут себе представить такое отношение между ними, которое оскорбляло бы их. Но знатные, которые управляют, находятся на глазах у всех; они не настолько возвышаются над остальными гражданами, чтобы последние не делали все время неприятных сравнений. Поэтому народ во все времена, да и теперь, ненавидит сенаторов. Республики, где рождение не дает никаких прав на участие в правительстве, в этом отно­шении самые счастливые, ибо народ меньше завидует власти, которую он дает кому хочет и отнимает по своей прихоти.

Народ, недовольный патрициями, удалился на Священную гору. К нему направили послов, успокоивших его. Но так как все обязались взаимно помогать друг другу в том случае, если патриции нарушат данное ими слово, — что всегда вызы­вало волнения и мешало магистратам правильно исполнять свои обязанности, — то предпочли создать новую магистратуру, которая помешала бы совершать несправедливости по отношению к плебеям. Но вследствие исконной человеческой слабости плебеи, которые получили трибунов для своей за­щиты, воспользовались ими для нападения; они понемногу лишили патрициев всех их прерогатив. Это привело к непре­рывным раздорам. Народ поддерживали или, скорее, возбуж­дали трибуны, патрициев же защищал сенат, почти весь составленный из патрициев, более склонный соблюдать ста­ринные правила и опасавшийся, как бы чернь не сделала какого-либо трибуна тираном.

Народ пользовался своими собственными средствами, а именно: своим численным преобладанием на выборах, отка­зом отправляться на войну, угрозами удалиться на Священ­ную гору, односторонними народными постановлениями и, на­конец, обвинениями против тех, которые слишком упорно ему сопротивлялись. Сенат оборонялся своей мудростью, своей справедливостью и любовью, которую он внушал к отечеству, своими благодеяниями и мудрым распределением сокровищ республики, уважением, которое народ питал к славе первых семейств и к добродетели великих людей, религией, старин­ными учреждениями, отменой дней собраний под тем пред­логом, что ауспиции неблагоприятны, клиентами, противо­поставлением одного трибуна другому, назначением диктатора, объявлением новой войны и общими несчастьями, объединяв­шими интересы всех. Сенат отстаивал себя еще и тем, что проявлял отеческую снисходительность к народу, соглашаясь удовлетворить часть его требований с тем, чтобы он отказался от остальных, и всегда придерживался того правила, что надо предпочесть сохранение республики прерогативам какого-либо сословия или какой-либо магистратуры.

С течением времени, когда плебеи настолько ослабили пат­рициев, что это различие потеряло всякое значение, когда и те, и другие стали равно получать почести, возникли новые раз­доры между простым пародом, волнуемым своими трибунами, и главными патрицианскими и плебейскими семействами, ко­торых стали называть знатью и из которых был составлен сенат, отстаивавший их интересы. Но за это время исчезли старинные простые нравы, а частные лица приобрели огром­ные богатства; по так как богатство не может не доставлять власти, то новые знатные сопротивлялись гораздо сильнее, чем прежние патриции. Это послужило причиной смерти Гракхов и многих из тех, кто хотел воплотить их намерения в жизнь.

Теперь я перехожу к той магистратуре, которая сильно содействовала укреплению власти правительства, а именно — к цензуре. Цензоры занимались переписью народа; кроме того, так как сила республики состояла в дисциплине, строго­сти нравов и постоянном соблюдении известных обычаев, они исправляли те злоупотребления, кот.орые не были предусмот­рены законом или за которые другие магистраты не могли карать. Бывают плохие примеры, которые хуже преступлений; больше государств погибло от того, что оскорбляли нравы, чем от того, что нарушали законы. Цензоры запрещали вво­дить опасные новшества, которые могли бы изменить настрое­ние духа или ума гражданина и прервать цепь непрерывной традиции, они улаживали домашние и общественные беспо­рядки. Они могли исключить из сената кого им угодно, отнять у всадника коня, содержавшегося за счет государства, пере­местить гражданина в друпую трибу или даже зачислить его в такую, члены которой вносили денежные подати в пользу города, но были лишены привилегий, которыми обладали остальные граждане.

М. Ливии заклеймил даже народ: из 35 триб он зачис­лил 34 в разряд тех, члены которых были лишены привилегий, которыми обладали граждане города. «Ибо, — говорил он,— после того как вы меня осудили, вы меня же назначили кон­сулом и цензором. Следовательно, или вы поступили противо­законно один раз, наложив на меня кару, или два раза, назна­чив меня сперва консулом, а потом цензором».

М. Дуроний, народный трибун, был исключен цензорами из сената за то, что во время своей магистратуры он отменил закон, ограничивавший расходы на празднества.

Цензура была очень мудрым учреждением. Цензоры не могли лишить кого-либо магистратуры, потому что это внесло бы расстройство в выполнение государственных функций, по они могли снизить гражданина в его звании и ранге, лишив его, таким образом, той знатности, которая, так сказать, при­надлежала ему лично.

Сервий Туллий произвел знаменитое деление граждан по центуриям, которое так хорошо объяснили Тит Ливии и Дио­нисий Галикарнасский. Он разделил 193 центурии на шесть классов и зачислил весь простой народ в последнюю центурию, которая одна составляла шестой класс. Мы видим, что такое распределение отнимало у простого на|рода право голоса хотя не юридически, но фактически. Впоследствии было установ­лено, что, за исключением отдельных случаев, голосование должно производиться соответственно делению по трибам.

Было 35 триб, из которых каждая обладала одним голосом: 4 трибы городских, а 31 — сельская. Главные граждане, т. е. землевладельцы, естественно, входили в сельские трибы; про­стой же народ входил исключительно в городские трибы и имел очень мало влияния на государственные дела; именно это рассматривалось как спасение республики. Когда Фабий зачислил в 4 городские трибы простой парод, который Аппий Клавдий - распределил по всем трибам, то он получил прозвище Величайшего. Цензоры каждые пять лет проверяли положение республики в данный момент и распределяли парод по раз­личным трибам таким образом, чтобы трибуны и честолюбцы не могли предопределить исход голосований и чтобы сам народ не мог злоупотреблять своей властью.

Рим имел прекрасное правительство, поскольку он с са­мого начала имел такое устройство, что или дух народа, или сила сената, или авторитет известных магистратов могли всегда исправить всякое злоупотребление властью.

Карфаген погиб потому, что не мог терпеть, чтобы сам Ганнибал исправлял злоупотребления. Афины пали потому, что жителям города их заблуждения казались столь прият­ными, что они не хотели исцелиться от них. В паше время итальянские республики, которые кичатся устойчивостью своих правительств, должны кичиться только долговечностью их злоупотреблений; они имеют не больше свободы, чем Рим при децемвирах.

Мудрость английского правительства заключается в том, что в нем есть учреждение, которое все время проверяет пра­вительство и в то же время проверяет самого себя; поэтому ошибки правительства никогда не бывают длительными и ча­сто даже становятся полезными, благодаря тому что они обра­щают на себя внимание нации.

Одним словом, свободное государство, т. е. постоянно вол­нуемое борьбой партий, может сохранять себя только в том случае, если оно способно исправлять свои ошибки благодари своим собственным законам.

ГЛАВА    IX Две причины  гибели   Рима

Республика могла легко существовать, пока владычество Рима ограничивалось Италией. Всякий солдат был одновре­менно гражданином; каждый - консул набирал армию; под командованием следующего консула другие граждане отправ­лялись па войну. Число отрядов не было слишком велико; старались принимать в армию только тех граждан, которые

обладали достаточным имуществом для того, чтобы быть заинте­ресованными в сохранении города. И, наконец, сенат вниматель­но наблюдал за поведением генералов, так что у них не могла возникнуть даже и мысль поступить вопреки своему долгу.

Но когда легионы перешли через Альпы и переправились через море, то солдаты, которых на время нескольких кампа­ний пришлось оставить в покоренных странах, мало-помалу потеряли добродетели, свойственные гражданину; генералы, распоряжавшиеся армиями и царствами, почувствовали свою силу и перестали повиноваться.

Солдаты начали признавать только своего генерала, воз­лагать на него все свои надежды и меньше любить свое оте­чество. Они уже не были больше солдатами республики, а сол­датами Суллы, Мария, Помпея, Цезаря 17. Рим не мог больше знать, является ли командующий армией в провинции его генералом или же его врагом.

Пока народ в Риме совращался лишь трибунами, которым он мог поручить только такую власть, какой обладал он сам, сенат мог легко защищаться, потому что он действовал после­довательно, а чернь все время переходила от крайнего неис­товства к крайней слабости. Но когда любимцы народа по­лучили колоссальную власть за пределами страны, вся муд­рость сената стала бесполезной и республика погибла.

Причина того, что свободные государства менее долго­вечны, чем другие, состоит в том, что как их несчастья, так и их удачи почти всегда приводят к потере ими свободы. Но удачи и несчастья государства, где народ подчинен, одина­ково закрепляют его рабство. Мудрая республика не должна отваживаться на такие предприятия, исход которых зависит от превратностей судьбы. Единственное благо, к которому она должна стремиться, — это устойчивость государств.

Величие города погубило республику не в меньшей степени, чем величие империи.

Рим покорил всю вселенную при помощи народов Италии, которых он в разное время наделил различными привиле­гиями. Большая часть народов сначала мало заботилась о получении права римского гражданства; некоторые даже пред­почитали сохранить свои старые обычаи. Но когда это право стало признаком господства над вселенной, когда человек, не бывший римским гражданином, был ничем, а получавший это звание становился всем, народы Италии решили или погиб­нуть, или стать римскими гражданами. Не сумев добиться своей цели домогательствами и просьбами, они взялись за оружие; жители всей той страны, которая обращена к Иониче­скому морю, подняли восстание. Другие союзники готовы были присоединиться к ним. Рим, вынужденный сражаться против тех, кто, так сказать, был его руками, посредством которых он сковывал вселенную, стоял на краю гибели. Ему угрожала участь ограничиться пределами своих стен. Он согласился дать это столь желанное право тем союзникам, которые еще оста­вались ему верными. Мало-помалу он дал его всем.

С тех пор Рим перестал быть городом, где народ был воодушевлен тем же духом, той же любовью к свободе, той же ненавистью к тирании, где борьба за власть против сената и стремление лишить знать ее прерогатив были смешаны с уважением и являлись не чем иным, как только любовью к равенству. Когда народы Италии стали гражданами Рима, каждый город, сохраняя свои характерные черты, стал отстаи­вать свои частные интересы, обнаруживать свою зависимость от какого-либо сильного покровителя. Город, граждане кото­рого были рассеяны по всей Италии, не составлял больше единого целого. Так как человек становился римским гражда­нином посредством своеобразной юридической фикции, но на самом деле магистраты, стены, боги, храмы, гробницы небыли общими, то на Рим перестали смотреть прежними глазами, не испытывали больше прежней любви к отечеству, и привя­занность к Риму исчезла.

Честолюбцы приводили в Рим население других городов и целых племен, чтобы производить беспорядки во время вы­боров или повлиять на их исход в свою пользу; собрания при­няли характер настоящих заговоров; «комициями» называли шайку, состоящую из нескольких мятежников; авторитет народа, его законы стали воображаемыми вещами, перестали считаться и с самим народом; анархия достигла такой сте­пени, что нельзя было больше узнать, принял ли народ какое-либо постановление или же пет.

Авторы, пишущие о Риме, все время говорят о раздорах, погубивших его. Но при этом они не замечают, что эти раз­доры были необходимы, что они существовали всегда и должны были существовать всегда. Единственное зло заключалось в обширности республики, вследствие чего народные беспорядки превратились в гражданские войны. В Риме неизбежно дол­жны были существовать раздоры; его воины, столь гордые, смелые и грозные для врагов, не могли быть очень смирными дома. Требовать, чтобы свободное государство состояло из людей, отважных на войне и робких во время мира, это значит желать невозможного. Можно установить общее правило, что всякий раз, когда мы замечаем, что в государстве, называю­щем себя республикой, все спокойно, то можно быть уверен­ным, что в нем нет свободы.

То, что называют в политическом организме союзом, яв­ляется весьма двусмысленной вещью. Настоящий союз — это

гармонический союз, который заставляет содействовать благу всего общества все части, какими бы противоположными они нам ни казались, подобно тому как диссонансы в музыке со­действуют общему аккорду. В государстве, которое произво­дит впечатление беспорядка, может существовать союз, т. е. гармония, из которой проистекает благополучие, составляющее истинный мир. В нем дело обстоит так же, как с частями все­ленной, вечно связанными друг с другом посредством действия одних 'частей и противодействия других.

Но под согласием азиатского деспотизма, т. е. всякого пра­вительства, которое не носит умеренного характера, всегда скрывается настоящий раздор. Земледелец, воин, купен, чинов­ник, дворянин объединены между собою только тем, что одни притесняют других, не встречая с их стороны сопротивления. И если здесь видят союз, соединение, то это объединение не граждан, а мертвых тел, похороненных рядом друг с другом.

Правда, в дальнейшем римские законы стали бессильны для управления республикой; но всегда наблюдается такое явление, что законы, которые сделали маленькую республику большой, становятся для нее неудобны, когда она увеличи­вается, потому что их естественное действие состоит в том, чтобы создать великий народ, но не в том, чтобы управлять им.

Имеется большое различие между законами хорошими и целесообразными, между теми, которые делают народ влады­кой других народов, и теми, которые поддерживают приобре­тенное им могущество.

В паше время существует республика, которую почти никто не знает, но которая в тишине и молчании с каждым днем .увеличивает свои силы. Нет сомнения, что, если она когда-нибудь достигнет того величия, которое предназначено ей ее мудростью, она неизбежно изменит свои законы; и это не бу­дет делом законодателя, но следствием самой ее испорчен­ности.

Рим был создан для того, чтобы возвыситься, и для этой цели его законы были превосходны. Так, какую бы форму правления Рим ни имел, монархическую, аристократическую или демократическую, он никогда не отказывался совершать великие предприятия, которые требовали целенаправленной деятельности, в чем он и успевал. Он не один раз, а всегда по­ступал умнее других государств, он во все времена держался одинаково превосходно, был ли он малым, средним или вели­ким государством; не было такой удачи, из которой он не извлек бы выгоды, и такого несчастья, которое не послужило бы ему на пользу.

Он потерял свою свободу потому, что слишком рано завер­шил свое творение.

ОГ> испорченности римлян

Я думаю, что школа Эпикура 18, распространившаяся в Риме к концу республики, сильно содействовала тому, чтобы испор­тить сердце и дух римлян. Греки пристрастились^ этой школе до них и раньше испортились. Полибий говорит нам, что в его время никто не доверял греку, давшему клятву; но римлянин считал себя, так сказать, связанным ею.

Есть одно письмо Цицерона 19 к Аттику, которое показы­вает нам, насколько римляне изменились в этом отношении со времени Полибия.

«Меммий, — говорит он, — только что сообщил сенату о соглашении, которое он и его соперник заключили с консу­лами. Согласнф ему последние обязались содействовать их стараниям получить консульское звание на следующий год; они же, со своей стороны, обязались уплатить консулам 400 тысяч сестерций в том случае, если не доставят им трех авгуров, которые заявят, что они присутствовали при том, как народ принимал куриатский закон, хотя этого совсем не было, и двух копсуляров, которые подтвердят, что они присутство­вали при подписании сенатского постановления, регулирующего положение их провинций, хотя этого вовсе не было». Сколько бесчестных людей в одном контракте!

Независимо от того, что религия является лучшей опо­рой нравственности, особенностью римлян было то, что у них любовь к отечеству носила религиозный оттенок. Этот город, основанный при наилучших ауспициях, Ромул, их царь и бог, этот Капитолий, вечный, как город, и город, вечный, как его основатель, произвели когда-то на души римлян такое впечатление, которое желательно было бы сохранить навсегда.

Величие государства доставило громадные сокровища част­ным лицам. Но так как довольство заключается в добрых нравах, а не в великолепии, то колоссальные богатства рим­лян привели к неслыханной роскоши и расточительству. Те, которые сначала стали испорченными из-за своих богатств, потом стали испорченными вследствие своей бедности. Трудно быть хорошим гражданином, имея очень большое богатство; [разорившиеся крупные богачи, привыкшие к роскошной жизни и сожалевшие о потере своего состояния, были готовы на все преступления; как говорит Саллюстий, появилось поколение людей, которые сами не могли иметь состояние, по не могли терпеть, чтобы им обладали другие.

Однако, какова бы ни была испорченность Рима, она не сопровождалась всеми бедствиями, которые она обыкновенно влечет за собой. Сила его строя была такова, что Рим сохра­нил героическую доблесть и всю свою боеспособность среди богатств, изнеженности и сладострастия. Я думаю, к этому не была способна никакая другая нация.

Римские граждане считали торговлю и ремесла рабскими занятиями; они ими совсем не занимались. Исключение состав­ляли лишь некоторые вольноотпущенники, которые продол­жали заниматься своим прежним делом. Но вообще римляне знали только военное искусство, которое служило единствен­ным средством для получения магистратских званий и поче­стей. Таким образом, военные добродетели остались у них и после того, как они утратили все остальные.

ГЛАВА XI                         1. О Сулле. — 2. О Помпее и Цезаре

Я прошу разрешить мне не останавливаться на ужасах, имевших место во время войн Мария с Суллой; потрясающий рассказ о них мы найдем у Аппиана 20. Не только оба вождя испытывали чувства зависти и честолюбия и производили же­стокие расправы над своими противниками, все римляне нахо­дились в состоянии бешенства; новые граждане и старые не считали больше друг друга членами единой республики; они вели войну, которая носила своеобразный характер, будучи одновременно гражданской и внешней.

Сулла издал законы, которые могли бы уничтожить при­чину беспорядков, волновавших город. Они повысили авторитет сената, ограничили власть народа, регулировали власть три­бунов. Прихоть, побудившая его отказаться от диктатуры, как бы вернула жизнь республике; но, упоенный своими успехами, он совершил такие действия, которые лишили Рим возмож­ности сохранить свою свободу.

Он уничтожил всякую военную дисциплину во время своих азиатских походов; он приучил свою армию к грабежам, раз­вил в ней такие потребности, которых она раньше не имела; он окончательно развратил солдат, которые в дальнейшем должны были развратить полководцев.

Он ввел вооруженную армию в Рим и научил римских генералов нарушать убежище свободы.

Он роздал земли граждан солдатам и развил в них нена­сытную алчность, ибо начиная с этого момента не было ни од­ного воина, который не ожидал бы случая, чтобы овладеть имуществом своих сограждан.

Он придумал проскрипции и оценил головы всех тех, кото­рые не принадлежали к его партии. С тех пор ни один гражданин не мог служить республике, ибо между двумя честолюб­цами, оспаривавшими друг у друга победу, те, которые сохра­няли нейтралитет и принадлежали к партии свободы, могли быть уверены, что любой из двух соперников, оставшись побе­дителем, внесет их в проскрипционные списки. Поэтому было благоразумно примкнуть к одному из двух.

После Суллы, говорит Цицерон, появился человек, кото­рый защищал преступное дело и одержал еще более позорную победу; он конфисковал не только достояния частных лиц, но навлек это бедствие на целые провинции.

Сулла, отрекаясь от диктатуры, как бы желал этим пока­зать, что хочет жить только под покровительством данных им самим законов. Но этот поступок, обнаруживавший такую умеренность, сам явился следствием его насилий. Он наделил земельными участками 47 легионов в разных областях Ита­лии. Эти люди, говорит Аппиан, считая свое имущество свя­занным с его жизнью, заботились о его безопасности и были всегда готовы прийти к нему на помощь или отомстить за его смерть.

Республика неизбежно должна была погибнуть; вопрос был только в том, кто ее низвергнет и каким образом.

Два одинаково честолюбивых человека, отличавшиеся лишь тем, что один не стремился к своей цели так прямо, как дру­гой, затмили всех остальных граждан своим влиянием, своими подвигами, своими выдающимися качествами: Пом­пеи выступил первым, Цезарь — непосредственно вслед за ним.

Помпеи, чтобы привлечь к себе расположение народа, от­менил законы Суллы, ограничивавшие власть народа. Так как он принес в жертву своему честолюбию самые полезные за­коны своего отечества, то получил все, чего желал: народ про­явил по отношению к нему безграничное легкомыслие.

Законы Рима разумно распределили государственную власть между большим количеством магистратур, которые под­держивали, останавливали и ограничивали друг друга. Так как магистраты имели только ограниченную власть, то любой гражданин мог добиться любой должности. Народ, видя, как разные лица исполняют ту же самую должность, не привыкал ни к одному из них. Но в эту эпоху система республики изме­нилась; наиболее влиятельные граждане добились того, что народ стал давать им чрезвычайные поручения. Это уничто­жило власть народа и магистратов и дало возможность одному или нескольким лицам сосредоточить в своих руках все важ­нейшие дела.

Нужно было объявить войну Серторию — ее ведение пору­чали Помпею. Следовало объявить ее Митридату — все

требовали Помпея. Требовалось доставить зерно в Рим — народ считал себя погибшим, если это дело не поручат Пом­пею. Желали ли истребить пиратов? Нет никого, кроме Пом­пея. И когда Цезарь угрожает захватить Италию, сенат в свою очередь призывает Помпея и возлагает на него все свои надежды.

«Я думаю, — обращался Марк к народу, — что Помпеи, которого ожидают знатные, предпочтет укрепить вашу сво­боду, чем их господство. Но было время, когда каждый из вас находился под покровительством многих, а не все под покровительством одного, когда считалось неслыханным, чтобы один смертный мог давать или отнимать что-либо подобное».

Рим, созданный для того, чтобы возвыситься, должен был объединить в одних и тех же лицах почести и власть; в смут­ное время это давало возможность сосредоточить в одном гражданине управление народом.

Когда дают почести, то точно знают, что это значит; но когда к ним присоединяется также и власть, то нельзя ска­зать, каких размеров она может достигнуть.

Когда одному гражданину оказывают в республике исклю­чительное предпочтение, то эго неизбежно приводит к следую­щему результату: или возбуждает в народе зависть к нему, или же безмерную любовь.

Помпеи, возвращаясь в Рим, дважды имел возможность уничтожить республику; но он проявил умеренность, распу­стил свои войска, прежде чем вступить в город, и появился в нем в качестве простого гражданина. Эти действия, увенчав­шие его славой, привели к тому, что какой бы противозакон­ный акт он ни совершил, сенат всегда становился на его сто­рону.

Честолюбие Помпея было не столь стремительным, как у Цезаря: оно носило более спокойный характер. Цезарь, по­добно Сулле, хотел овладеть верховной властью с оружием в руках. Помпею не нравился такой способ действия; он хотел получить диктатуру, но с согласия народа; он не соглашался насильственно захватить власть, но хотел, чтобы ему ее вру­чили.

Благосклонность народа не отличается постоянством; поэтому наступило время, когда влияние Помпея стало падать. Его особенно задевало то, что люди, которых он презирал, увеличили свое влияние и стали пользоваться им в ущерб ему.

Это заставило Помпея совершить три одинаково роковые ошибки. Он развратил народ при помощи денег и подкупал каждого гражданина за определенную' сумму во время вы­боров.

Кроме того, он пользовался самой презренной чернью, чтобы мешать магистратам исполнять свои обязанности. Он надеялся, что благоразумные люди, устав от анархии, с отчая­ния сделают его диктатором.

Наконец, он соединил свои интересы с интересами Цезаря и Красса. Катон говорил, что республику погубила не их вражда, но их союз. Действительно, Рим находился в таком злосчастном положении, что гражданские войны его удручали меньше, чем мир, который, объединяя намерения и интересы вождей государства, приводил к тирании.

Помпеи не помогал своим авторитетом Цезарю; но, сам не зная того, он пожертвовал им ради Цезаря. Цезарь тотчас же употребил против него не только те силы, которые он ему предоставил, но и его ухищрения. Он возмущал город посред­ством своих тайных агентов и получил решающее влияние на исход выборов: консулы, преторы, трибуны покупались за ту цену, какую они сами себе назначали.

Сенат, видевший ясно намерения Цезаря, обратился за по­мощью к Помпею. Он умолял его взять на себя защиту рес­публики, если еще можно было называть этим именем форму правления, которая нуждается в покровительстве одного из своих сограждан,

Я думаю, Помпея погубил стыд, который он испытывал при мысли о том, что, возвышая Цезаря, он обнаружил недо­статочную прозорливость. Он долго не мог привыкнуть к этой мысли; он не принимал мер для своей защиты, чтобы не со­знаться в том, что поставил себя в опасное положение; он уверял сенат, что Цезарь не посмеет объявить войну; и, так как он говорил это столько раз, то он стал повторять это всегда.

Повидимому, одно обстоятельство дало возможность Це­зарю решиться на все. Оно состояло в том, что вследствие зло­получного созвучия имен, поручив ему управление Цизаль­пинской Галлией, к ней присоединили и Трансальпийскую Галлию.

Политические соображения не позволяли, чтобы вблизи Рима находились армии: но они же требовали и того, чтобы Италия не оставалась без войск. Это привело к тому, что держали значительные силы в Цизальпинской Галлии, т. е, в стране, расположенной по ту сторону Рубикона — малень­кой речки в Романии — и простирающейся до Альп. Но для того чтобы обезопасить Рим от этих отрядов, было издано знаменитое сенатское постановление, которое можно видеть еще и теперь высеченным на камне, находящемся на пути яз Римиии в Цезену. Оно посвящает подземным богям и объяв­ляет святотатцем и изменником родины каждого, кто

перейдет через Рубикон  с армией, легионом   или   даже с ко­гортой.

К этой провинции, управление которой давало возможность угрожать городу, присоединили Другую, еще более важную, а именно — Трансальпийскую Галлию, в которую входила юж­ная часть Франции. Она предоставляла Цезарю удобные поводы в течение нескольких лет объявлять войну тем народам, которым он захочет, благодаря чему его солдаты стали его ветеранами, сердца которых он покорил не в меньшей сте­пени, чем земли варваров. Если бы Цезарь не получил управ­ления Трансальпийской Галлией, он не развратил бы своих солдат и не доставил бы своему имени того почтения, какое он заслужил столькими победами. Если бы он не получил управления Цизальпинской Галлией, Помпеи мог бы прегра­дить ему проход через Альпы. Вместо этого последний при­нужден был в самом начале войны покинуть Италию. Это по­губило репутацию его партии, составляющую главную силу з гражданских войнах.

Цезарь, переправившись через Рубикон, привел Рим в та­кой же ужас, какой этот город испытал некогда после победы Ганнибала при Каннах. Помпеи, растерявшийся в первые же моменты войны, принял решение, к какому прибегают только в безнадежном положении: он не нашел ничего лучшего, как уступать и убегать. Он выступил из Рима, оставив государ­ственное казначейство; у него не было никаких способов за­держать победителя; он оставил часть своих войск, всю Ита­лию и переправился через море.

Много говорят о счастье Цезаря; но этот необыкновенный человек обладал такими великими достоинствами, не имея ни одного недостатка, при многих пороках, что всегда оставался бы победителем, какой бы армией ни командовал, и управлял бы любой республикой, в какой бы он ни родился.

Цезарь, нанеся поражение наместникам Помпея в Испа­нии, отправился в Грецию, чтобы встретиться с самим Пом-пеем. Армия Цезаря, находившаяся в тяжелом положении и терпевшая голод, могла быть уничтожена Помпеем, господ­ствовавшим над берегом моря и имевшим гораздо более зна­чительные силы. Но главной слабостью Помпея было то, что он желал получать одобрение, поэтому он прислушивался к пустым разговорам окружавших его людей, которые все время издевались над ним и обвиняли его. «Он хочет, — говорил один,—стать бессменным главнокомандующим, быть, подобно Агамемнону, царем царей». «Я объявляю вам, — говорил дру­гой, — что в этом году мы не будем есть тускуланских фиг». Некоторые частные успехи, одержанные Помпеем, оконча­тельно вскружили голову этой сенаторской щайке. Таким образом, желая избежать упреков, Помпеи предпринял такой шаг, за который его всегда будет упрекать потомство: он пожертво­вал всеми своими преимуществами, чтобы отправиться с но­выми войсками сражаться против армии, увенчанной столькими победами.

Остатки войск, разбитых при Фарсале, отступили в Африку. Сципион, командовавший ими, не пожелал следовать советам Катона, рекомендовавшего ему затягивать войну. Возгордив­шись несколькими победами, одержанными им, он рискнул всем и погубил все. Когда Брут и Кассий восстановили поло­жение, то такая же опрометчивость с их стороны погубила республику в третий раз.

Можно заметить, что при этих продолжительных граждан­ских войнах внешнее могущество Рима все время возрастало. При Марии, Сулле, Помпее, Цезаре, Антонии и Августе Рим, становясь все более грозным, закончил уничтожение всех ца­рей, которые еще оставались.

Ни одно государство не представляет такой сильной угрозы для остальных, как то, которое испытало ужасы граж­данской войны. Все его граждане — знатные, горожане, ремес­ленники, крестьяне — становятся солдатами. Когда после установления мира их силы объединяются, это государство обладает великими преимуществами по сравнению с теми, ко­торые имеют только граждан. Далее, гражданские войны часто способствуют появлению великих людей, ибо в этой общей смуте выдвигаются те, кто имеет заслуги, и соответственно этому они занимают место и получают должность. Но в мир­ное время дело обстоит почти всегда наоборот: каждый полу­чает свою должность по воле других. Оставим римлян и возь­мем примеры из нового времени. Французы никогда не были более грозны для других народов, как после раздоров бургон­ского и орлеанского домов, после смут при лиге, после граж­данских войн при малолетстве Людовика XIII и Людо­вика XIV. Англия никогда не пользовалась таким уважением, как при Кромвеле, после войн, происходивших при долгом парламенте. Немцы получили преобладание над турками только после германских гражданских войн. Испанцы при Фи­липпе V, вскоре после гражданских войн за наследство, обна­ружили в Сицилии такую силу, которая изумила Европу. А теперь Персия возрождается из пепла после гражданской войны и побеждает Турцию.

Республика была, наконец, уничтожена; в этом исходе не следует обвинять честолюбие отдельных лиц, по человека вообще, который тем более стремится к власти, чем больше он ее имеет, и который, обладая многим, желает обладать всем.

Если бы Цезарь и Помпеи мыслили, как Катон, то другие мыслили бы, как Цезарь и Помпеи, республика, обреченная на гибель, была бы увлечена в пропасть другими людьми.

Цезарь простил всем своим противникам; но мне кажется, что не заслуживает больших похвал умеренность, которую проявляют, захватив все.

Что бы ни говорили о стремительности Цезаря после битвы при Фарсале, Цицерон справедливо обвиняет его в медлитель­ности. Он пишет Кассию, что сенаторская партия никогда бы не поверила, что помпеянцы так быстро восстановят свое поло­жение в Испании и Африке, и что если бы она могла предви­деть, что Цезарь будет терять время в александрийской войне, то никогда не заключила бы с ним мира, но удалилась бы вместе с Катоном и Сципионом в Африку.

Безумная любовь заставила Цезаря вести четыре войны; в двух последних он поставил под вопрос все плоды своей победы при Фарсале.

Цезарь управлял сначала под титулом магистрата, ибо титулы больше всего задевают людей. Подобно тому как народы Азии питают отвращение к званиям консула и про­консула, так народы Европы ненавидят звание царя; так что в те времена эти имена составляли счастье народов или приво­дили их в отчаяние. Цезарь не отвергал попыток его привер­женцев надеть ему на голову диадему; но, увидев, что народ прекратил свои рукоплескания, он отказался от короны. Он предпринял еще и другие попытки; я не понимаю, как он мог подумать, что римляне, терпя тирана, полюбили вследствие этого тиранию или сочли, что сделанное ими они сделали по своей воле.

Однажды сенат декретировал ему известные почести, но он не поднялся с места. С тех пор наиболее значительные се­наторы стали терять терпение.

Люди больше всего оскорбляются тогда, когда нарушают их обычаи и церемонии. Попробуйте их угнетать — это иногда является доказательством (уважения к ним; но нарушение их обычаев служит всегда признаком презрения к людям.

Цезарь, бывший всегда врагом сената, не мог скрыть своего презрения к этому учреждению, которое, потеряв власть, при­няло почти смешной характер. Таким образом, даже кротость Цезаря стала оскорбительной; считали, что он не прощал, но не удостаивал наказывать.

Он довел свое презрение к сенату до такой степени, что сам составлял сенатские постановления; он подписывал их именами первых пришедших ему на ум сенаторов. «Я узнаю, — пишет Цицерон, — что в Сирию и Армению доставлено сенат­ское постановление, принятое, как говорят, по моему предложению раньше, чем вообще было сделано какое-либо упоми­нание об этом. От царей далеких окраин мне уже доставляли письма, в которых они благодарят меня за то, что я в выска­занном мною мнении назвал их царями, а я не знал не только того, что они названы царями, но даже того, что они вообще родились».

Из писем некоторых выдающихся людей этой эпохи, вошед­ших в издание писем Цицерона, потому что большая часть их составлена им, можно видеть, в какое уныние и отчаяние по­вергла первых людей республики эта внезапная революция, которая лишила их почестей и оставила не у дел. Из этих пи­сем видно лучше, чем из рассказов историков, что, когда сенат перестал выполнять свои функции, сановники потеряли то ува­жение, которым пользовались во всем мире, и стали возлагать все свои надежды на одно лицо. Эти письма с великолепной наивностью передают настроение людей, объединенных общей скорбью, и того века, где притворная вежливость не распро­странила повсюду привычки ко лжи. В них в отличие от авто­ров современных писем люди не желают обманывать друг друга; несчастные друзья говорят друг другу все, что лежит у них на сердце.

Цезарю было очень трудно защитить свою жизнь, ибо боль­шинство заговорщиков принадлежало к его партии или было осыпано им благодеяниями. Этот заговор был составлен по вполне естественной причине. Заговорщики получили большие преимущества благодаря победам Цезаря; но чем лучше ста­новилось их положение, тем сильнее они чувствовали общее бедствие, ибо для человека, который ничего не имеет, с извест­ной точки зрения довольно безразлично, какое правительство он имеет.

Кроме того, существовал некоторый род международного права, мнение, установленное во всех республиках Греции и Италии, согласно которому убийца человека, захватившего верховную власть насилием, должен был рассматриваться как добродетельный гражданин. В Риме, особенно после изгна­ния царей, был точно сформулирован закон относительно тираноубийства, освящавший его. Республика вооружала руку каждого гражданина, облекала его для этой цели властью магистрата и признавала его своим защитником.

Брут осмеливался говорить своим друзьям, что, если бы его отец вернулся на землю, он бы его все равно убил. И хотя при продолжавшемся господстве тирании этот дух свободы мало-помалу заглох, все же с начала правления Августа за­говоры не прекращались.

Любовь к отечеству была господствующей страстью, кото­рая, выходя за обыкновенные рамки пороков и добродетелей,

повиновалась только себе самой и не считалась ни с гражда­нином, ни с другом, ни с благодетелем, ни с отцом; доброде­тель как бы забывала себя для того, чтобы превзойти самое себя. Добродетель заставляла восхищаться как божественным таким поступком, который сначала нельзя было одобрить из-за его жестокости.

Действительно, преступление Цезаря, жившего при свобод­ном правительстве, было таково, что оно могло быть наказано только посредством убийства. Спрашивать, почему его не пре­следовали открыто или на основании законов, значило бы то же самое, что требовать у него отчета в его преступлениях.

ГЛАВА   XII О состоянии Рима после смерти  Цезаря

До такой степени невозможно было восстановить респуб­лику, что случилось невиданное: не было больше тирана, но не было и свободы, ибо сохранились причины, уничтожившие республику.

Заговорщики составили только общий план заговора, но ничего не сделали для предотвращения дальнейших трудно­стей, вытекавших из него.

После убийства Цезаря они отступили к Капитолию. Сенат не собирался. На следующий день Лепид, стремившийся про­изводить беспорядки, занял своими вооруженными отрядами Форум.

Ветераны, опасавшиеся, чтобы у них не потребовали обратно громадных даров, полученных ими, вступили в Рим. Вследствие этого сенат одобрил все акты Цезаря и, стремясь примирить крайние направления, провозгласил амнистию заго­ворщикам. Таким образом наступил притворный мир.

Цезарь, готовясь к походу против парфян, назначил на случай своей смерти магистратов на несколько лет, желая иметь людей, которые в его отсутствие поддерживали бы по­рядок в государстве. Таким образом сторонники его партии были надолго обеспечены после его смерти ресурсами.

Так как сенат одобрил все акты Цезаря без ограничений и поручил их выполнение консулам, то Антоний, бывший тогда консулом, завладел записной книгой Цезаря и подкупил его секретаря, благодаря чему он мог внести в нее все, что хотел. Таким образом, диктатор господствовал после смерти Цезаря более самовластно, чем при жизни. Антонин делал то, чего никогда не делал бы Цезарь; он раздавал деньги, которых тот никогда не роздал бы; и всякий, обнаруживший дурные намерения против республики, неожиданно находил   вознагражде­ние в записной книге Цезаря.

В довершение несчастья Цезарь собрал для своего похода громадные денежные суммы, положенные им на хранение в храме богини One. Антоний, имея его записную книгу, рас­полагал ими по своему усмотрению.

Заговорщики сначала решили бросить тело Цезаря в Тибр. Они не встретили бы никаких препятствий к этому, ибо в мо­менты растерянности, которые следуют за неожиданным дей­ствием, легко сделать все, на что можно отважиться. Их намерение не было выполнено, и вот что из-за этого прои­зошло.

Сенат считал себя обязанным разрешить похороны Цезаря. Действительно, так как он не был объявлен тираном, то ему нельзя было отказать в погребении. Но у римлян суще­ствовал обычай, столь восхваляемый Полибием, носить во время похорон изображения предков и произносить в честь умершего надгробную речь. Антоний, произносивший ее, пока­зал народу окровавленную одежду Цезаря, прочитал его завещание, по которому народ получал щедрые подарки, и привел его в такую ярость, что он стал поджигать дома за­говорщиков.

Мы имеем признание Цицерона, управлявшего сенатом во .время этих событий, что следовало бы действовать более энергично, даже рискуя гибелью, и что при этом никто не по­гиб бы. Он ищет оправдания в том, что сенат был созван тогда, когда было уже поздно. Тот, кто знает, какое значение имеет даже мгновение при событиях, в которых народ прини­мает главное участие, не удивится этому.

А вот и другой случай: когда происходили игры в честь Цезаря, в течение семи дней была видна длинная хвостатая комета; народ верил, что это душа Цезаря, принятая на небо.

Народы Греции и Азии имели обычай строить храмы в честь царей и даже проконсулов, управлявших ими. Им это разрешали, так как это было наиболее ярким свиде­тельством их рабства. В своих ларариях, или частных хра­мах, римляне также могли воздавать божественные почести своим предкам. Но я не знаю случая, чтобы какой-либо рим­лянин от Ромула до Цезаря был причислен к общенародным божествам.

Управление Македонией было поручено Антонию; но он хотел получить управление обеими Галлиями — мы хорошо знаем, по каким мотивам. Когда Децим Брут, управлявший Цизальпинской Галлией, отказался уступить ее ему, он решил его прогнать. Это вызвало гражданскую войну, в которой се­нат объявил Антония врагом отечества. 4*

Цицерон, желая погубить своего личного врага Антония, принял плохое решение способствовать возвышению Октавия. Вместо того чтобы заставить народ забыть Цезаря, он таким образом все время напоминал ему о нем.

Октавий вел себя очень ловко по отношению к Цицерону: он льстил ему, хвалил его, совещался с ним, словом, употреб­лял те уловки, на которые всегда попадается тщеславие.

Почти все дела портит то, что люди, предпринимающие их, кроме главной цели стремятся еще достигнуть мелких част­ных успехов, которые льстят их самолюбию и их самодоволь­ству.

Я думаю, если бы Катон был сохранен для республики, он дал бы совершенно другое направление делам. Цицерон, кото­рый мог прекрасно играть вторые роли, не был способен к первым. Он обладал великим умом, но обыкновенной душой. Для Цицерона на втором плане стояла добродетель, для Ка-тона —слава. Цицерон в первую очередь думал о себе, Катон всегда забывал себя; последний хотел спасти республику ради нее самой, первый — ради своего тщеславия.

Развивая дальше эту параллель между ними, можно было бы сказать, что Катон предвидел, а Цицерон боялся; там, где Катон надеялся, Цицерон доверялся; первый всегда сохранял хладнокровие, второй видел все через призму сотни мелких страстей.

Антоний потерпел поражение при Модене; оба консула — Гирций и Панса — погибли. Сенат, считая, что преодолел все трудности, желал унизить Октавия, который, со своей сто­роны, прекратив борьбу против Антония, повел свою армию в Рим и заставил провозгласить себя консулом.

Вот каким образом Цицерон, который хвастался тем, что он своим мирным искусством уничтожил войска Антония, на­правил против республики более опасного врага, потому что его имя было дороже народу, а его права носили по види­мости более законный характер.

Потерпевший поражение Антоний нашел убежище в Транс­альпийской Галлии, где его принял Лепид. Они оба соедини­лись с Октавием, согласившись пожертвовать жизнью тех, которые были друзьями одних и врагами других. Лепид остался в Риме; Антоний и Октавий отправились навстречу Бруту и Кассию и столкнулись с ними в тех местах, где 3 раза сражались за владычество над миром.

Брут и Кассий покончили с собой вследствие непроститель­ной опрометчивости. Читая об этом, невольно испытываешь чувство жалости к республике, которая была покинута таким образом. Катоп покончил с собой к концу трагедии; первые два как бы начали ее своей смертью.

Можно привести несколько причин в объяснение обычая кончать жизнь самоубийством, столь распространенного у римлян, а именно: успехи стоической школы, поощрявшей к этому; установление триумфов и рабства, которые привели некоторых великих людей к мысли о том, что не следует пере­живать своего поражения; выгоды, которые получал обвиняе­мый, кончая собой, ибо благодаря этому он избегал приговора, осуждавшего его память и подвергавшего его имущество кон­фискации; своеобразное понимание чести, может быть более разумное, чем то, которое заставляет нас теперь убивать сво­его друга на дуэли за жест или слово; и, наконец, весьма удобный повод для проявления героизма, ибо всякий кончал пьесу, которую он разыгрывал в мире, именно в том месте, где он хотел.

Можно было бы прибавить еще одну причину, вследствие которой самоубийство совершалось очень легко: душа, всецело занятая действием, которое она собирается совершить, моти­вом, который его определяет, опасностью, которую она стре­мится избегнуть, собственно говоря, совсем не замечает смерти, потому что страсть заставляет чувствовать, но вовсе не ви­деть.

Самолюбие, любовь к самосохранению принимают столь разнообразные формы и действуют согласно столь противо­положным принципам, что они заставляют нас жертвовать нашим существом из-за любви к нашему существу. Мы такого высокого мнения о себе, что соглашаемся прекратить жизнь по естественному и смутному инстинкту, который заставляет нас любить себя даже больше, чем нашу жизнь.

ГЛАВА XIII Август

Секст Помпеи владел Сицилией и Сардинией; господствуя над морем, он имел при себе бесчисленное множество изгнан­ных и опальных, возлагавших все свои надежды на сраже­ния. Октавий вел против него две очень тяжелые войны, после больших неудач он победил его благодаря искусству Агриппы.

Почти все заговорщики плохо окончили свою жизнь; вполне естественно, что люди, стоявшие во главе партии, по­терпевшей столько поражений в войнах, в которых никому не давали пощады, погибли насильственной смертью. Отсюда, однако, сделали вывод о небесном мщении, каравшем убийц Цезаря и осуждавшем их дело.

Октавий привлек на свою сторону солдат Лепида и отнял у него власть триумвира. Он даже лишил его утешения жить

в безвестности, принудив его присутствовать на народных со­браниях в качестве частного лица. Унижение Лепида достав­ляет нам большое удовлетворение. Он был самым плохим гражданином в республике: первый возбуждал смуты и не­прерывно составлял вредные планы, для исполнения которых ему, однако, приходилось заключать союз с людьми, более ловкими, чем он. Одному современному автору угодно было по­хвалить Лепида; он ссылается на Антония, который водном из своих писем дает ему эпитет «честного человека»; но «честный человек» для Антония вовсе не должен быть таким для других.

Я думаю, Октавий — единственный из всех римских полко­водцев, возбудивший к себе любовь солдат благодаря тому, что он постоянно проявлял перед ними природную трусость. В эту эпоху солдаты больше ценили генерала за его щедрость, чем за его храбрость. Возможно, что именно отсутствие храб­рости— качества, которое может доставить власть, — соста­вило счастье Октавия и даже возвысило его: его меньше боя­лись. Возможно, что его наиболее позорные действия больше всего послужили ему на пользу. Если бы он с самого начала обнаружил великую душу, все остерегались бы его; если бы он обладал смелостью, то не позволил бы Антонию совершить все те сумасбродства, которые того погубили.

Антоний, готовясь к войне против Октавия, поклялся своим солдатам, что через два месяца после победы он восстановит республику. Из этого ясно видно, что даже солдаты дорожили свободой своего отечества, хотя они все время уничтожали ее, ибо нет ничего более безрассудного, чем армия.

Была дана битва при Акции; Клеопатра обратилась в бегство и увлекла вслед за собой Антония. Нет сомнения, что впоследствии она его предала. Возможно, что, побуждае­мая чрезмерным женским кокетством, она составила план увидеть у своих ног третьего владыку мира.

Женщина, ради которой Антоний пожертвовал всем миром, изменила ему. От него отступилось множество полководцев и царей, которых он возвысил или облек в это достоинство. Но как бы в доказательство того, что благородство может быть связано с рабством, отряд гладиаторов сохранил ему героиче­скую верность. Осыпьте человека благодеяниями, первой мыслью, которую вы ему внушите, будут поиски средств к их сохранению: у него будут новые интересы, которые ему нужно будет защищать.

В этих войнах изумляет то, что одна битва решала исход всего предприятия и что поражения носили окончательный характер.

Римские солдаты не принадлежали, собственно, ни к одной партии; они сражались не за известное дело, а за известную

личность; они знали только своего вождя, который, привлекая их на свою сторону, сулил им громадные выгоды. Но, по­скольку разбитый полководец не был в состоянии выполнить свои обещания, они переходили к другому. Провинции не при­нимали искреннего участия в раздорах, потому что для них было совершенно безразлично, кто победит — сенат или народ. Как только один из вождей терпел поражение, они станови­лись на сторону другого, ибо каждый город заботился о том, чтобы оправдаться перед победителем, который должен был пожертвовать наиболее провинившейся областью для того, чтобы сдержать непомерные обещания, данные солдатам.

Мы имели во Франции гражданские войны двух родов: предлогом для одних была религия, и они были продолжитель­ными, потому что и после победы сохранялся мотив, побуж­давший к ним; другие не имели, собственно говоря, никакого мотива и начинались вследствие легкомыслия или честолюбия нескольких вельмож, почему они и подавлялись с самого начала.

Август (имя, которое лесть дала Октавию) восстановил по­рядок, т. е. постоянное рабство, ибо в свободном государстве, где захватчик только что овладел верховной властью, назы­вают порядком все то, что может укрепить неограниченный авторитет одного человека; смутой же, раздором и плохим правлением называют все то, что может поддержать благо­родную свободу подданных.

Все питавшие честолюбивые планы содействовали тому, чтобы водворить в республике некоторого рода анархию. Помпеи, Красе и Цезарь достигли в этом направлении удиви­тельных успехов. Они установили безнаказанность всех госу­дарственных преступлений; они уничтожили все, что могло помешать порче нравов, все, что могло содействовать прекра­щению беспорядков; подобно тому как хорошие законодатели желают сделать своих сограждан лучшими, они стремились сделать их худшими. Они ввели обычай подкупать народ день­гами; когда обвиняли кого-либо в происках, подкупали судей; они производили беспорядки при выборах посредством вся­кого рода насилий; когда привлекали кого-либо к суду, наво­дили страх на суде